В комнате повисло неловкое молчание — только кот тихонько скрёбся в закрытую дверь. Зверёк не понимал, почему его не пускают, почему не хотят почесать, ведь ничего, за что его следовало бы наказывать, он не сделал. Мартин тоже выглядел озадаченным, но спрашивать не решался, ожидая, пока Эмма заговорит самостоятельно.
А мрак надвигался густыми, грязеподобными клочьями, и каждое его движение пробуждало воспоминания, рисовало страшную картину, давило на больные места.
Не выдержав напряжённого молчания, Мартин осторожно, чтобы не задеть никаких чувств девушки, задал несколько вопросов, на которые та, однако, вновь не дала внятных ответов — только лепет, встревоженный, испуганный.
И лишь спустя несколько минут, не сдержавшись, она тихо, несмело, словно пробуя горькие слова на вкус, произнесла:
— Моей матери больше нет в живых. С сегодняшнего дня. Знаю, такова судьба, нужно смириться… — девушка замялась, осознавая, как глупо и неестественно прозвучали её последние слова, — и снова замолчала.
Мартин не растерялся — он участливо посмотрел на Эмму и, уже не улыбаясь, проговорил:
— Соболезную. Но не вздумай опускать руки: тоска и скорбь — это временно. Я, конечно, не тот, кто должен тебя учить, но… Даже такое событие может значить начало чего-то нового. Не сдавайся.
Сантер чуть приобнял гостью, пытаясь её ободрить, успокоить, — и она даже не воспротивилась.
Слишком тяжела для неё была ноша, что по-прежнему надвигалась, затмевала весь свет — как в тёмной комнате, где догорала последняя свеча. Сухими, но полными отчаяния глазами она смотрела то на окно, то на фото загадочной женщины, будто отвечавшей ей пристальным, пронизывающим взглядом.
— Свет горит, солнце всходит, звёзды поют… Слушай их, — почти шепотом произнёс Мартин, обращаясь скорее к самому себе.
Эмма услышала его. Услышала, но не вняла: она совсем запуталась, заплутала во всепоглощающей тьме.
— Восемь лет назад у меня произошло то же, что и у тебя сегодня, — спокойно, но с нескрываемой печалью промолвил Мартин, разделявший чувства Эммы. — Мою мать сгубила тяжелая болезнь сердца. Она боролась, долго боролась, мы с отцом ей помогали, но, к сожалению, так и не смогли ничего сделать. Теперь всё, что осталось у меня от мамы, — воспоминания. И несколько фотографий. Вот одна из них, — юноша указал на фото загадочной женщины, с интересом искавшей что-то в комнате.
— Моя мать перерезала себе горло, — отрешённо проговорила Эмма, понурив голову. Привкус слов и вправду оказался невыносимо горьким — словно мерзкая таблетка, растворившаяся во рту. Девушка не ожидала, что все будет настолько страшно, настолько болезненно — до гибели Роуз она видела происходящее в иных тонах.
Разговор с Мартином смог немного утихомирить боль, успокоить душу Эммы, усмирить сердце. Но Роуз все равно не вернуть, никогда не вернуть, как и мать Мартина, о которой тот лишь вспоминал, которую сейчас видел только на фотографиях. Это всё естественно. Но в душе Колдвелл упорно отказывалась осознавать — словно страшное событие произошло не в её жизни, не в настоящем времени.
А Мартин, уловивший во взгляде Эммы некоторую заинтересованность, начал тихо рассказывать сказки. Те самые, которые некогда насчитывала ему фантазёрка-мать, которые всегда согревали его.
В детстве он верил, что всё действительно было так. Что трёхлапый котёнок, какого они с мамой однажды спасли от жестоких подростков, хотевших заживо сжечь беспомощный слабеющий комочек, обладал магическими способностями. Умел путешествовать по мирам, одним голосом навевать счастье, лечить людей. Она говорила, что однажды котёнок вылечит и её: зверьку, потрепанному бездушными людьми, нужно только набраться сил. Утверждала даже, что, по причине дефектов, они с ним очень похожи: у котёнка нет лапы, а у неё — здорового сердца. Вот и дружба получалась крепкая, неразрывная.
И в её исполнении все эти чудные истории, связанные с другими мирами, волшебными артефактами и говорящими животными-целителями, звучали действительно волшебно — даже недуги, которые она нередко упоминала в своих рассказах, наверное, чтобы самой немного верить, казались чем-то светлым и сказочным.
Мартин рассказывал всё более увлечённо, всё дальше углубляясь в воспоминания, словно снова оказываясь в моментах далёкого детства — в тех, где была она, та самая женщина, что наблюдала за ним теперь с фотографии.
— А этот чудо-котёнок ещё жив? — осторожно поинтересовалась Эмма, чуть улыбнувшись: на душе у неё внезапно стало легче, гораздо легче.
— Да, он живёт с моим отцом и его новой женой. Правда, он уже не котёнок, а старый кот, который безумно любит спать.
Девушка поморщилась: в её голову, обременённую тяжкими думами, закралась отвратительная мысль. «С его новой женой»… А ведь Томас тоже мог найти другую женщину, вновь жениться, навсегда забыв о Роуз, навеки оставив одну её личность в горьком прошлом. В любой день. В любой момент…
И Эмма упорно отказывалась мириться с этими мыслями: она осознавала, что не сможет даже смотреть на отца, ведущего под руку чужую даму, а тем более — чувствовать её постоянное присутствие рядом с ним. Даже если найдёт отдельное жильё, даже если не будет видеться с отцом, она не сумеет спокойно переносить такое предательство. Откровенно не сумеет.
День разгорелся, но небо, утром сиявшее чистой голубизной, покрылось мясистыми тучами, наполнилось тяжёлой влагой, утонуло в холодных красках. Снега не было — только облака, густые, массивные, грузно нависали над угрюмой деревушкой.
Кот всё мяукал, поскрёбывая по двери своими коготками, настойчиво просясь в любимую комнату. Но его не пускали. И зверёк по-прежнему недоумевал, почему, за какую провинностью или шалость с ним так обходятся.
Эмма и Мартин, теперь прекрасно понимавшие друг друга без слов, молчали. Мысли захлестнули их, унесли в хрустальные глубины, погрузили на песчаное дно прошлого.
Диалог получился безмолвным, но душевным. Кажется, им удалось разделить чувства друг друга, понять того, что скрывалось от них за мутной пеленой неведения, что не давало высказать вслух стеснение. Тишина всё сделала за них. Открыла нужные полки, убрала лишнее, достала необходимое — всё расставила по местам, наведя идеальный порядок.
По окончании диалога у Эммы возникло ощущение, будто Мартин что-то замышляет. Что-то, связанное с их чувствами, воспоминаниями. Наверное, что-то интересное, а может, и нет — девушка даже примерно не предполагала, что это могло быть.
Эмма, и без того отнявшая у Мартина много времени, не стала задерживаться. В два часа дня она таки отправилась домой, пересилив упорное нежелание ступать в родные стены.
Вновь охваченная ужасом, девушка сразу же поплелась в свою комнату и, отгородившись от всего, что происходило в тот момент доме, глубоко ушла в себя.
Глава 13
Ночь медленно надвинулась на деревню, бережно укутав неказистые домишки, помутив густое снежное пространство. Она ступала мелкими шажками и всё глубже погружала селение в своё безбрежное чёрное море.
Эмма не спалось. Она сидела в своей комнате и, апатично глядя на мутнеющие окрестности, перешивала очередной бабушкин наряд. Увлечения не было. Энтузиазма тоже. Главное — хоть чем-то себя занять, хоть немного скрасить нудную, испорченную мучительной бессонницей ночь.
Эмма шила медленно, тщательно, стараясь не допустить ошибок, кропотливо подходя к столь важной работе. Она не шумела: любой, даже самый лёгкий шорох мог отвлечь отца, находившегося не в духе, от его бессмысленных дел. А этого делать было нельзя — ни в коем случае, ни в коей мере.
Руки машинально работали, на лице застыла неподвижная, неестественно спокойная маска — не дрожал ни один мускул, и лишь в глазах отчаянно металась грусть, пленённой птицей пела и диким зверем завывала тоска. Но Эмма её не слушала, продолжая своё нехитрое занятие, делая очередной ровный, тщательно высчитанный стежок. Порой она колола себе пальцы, ощущала легкую отрезвляющую боль, но всё с тем же упорством трудилась, не смея останавливаться. А птица-тоска всё билась о непроницаемую клетку, цепляясь хрупкими лапами за прутья, ломая перья, царапая повреждённым клюв.