Само по себе происшествие было незначительным.
Возле нашего административного корпуса стоит классная доска. Этакая видавшая виды рухлядь — с наступлением жары она сразу же трескается, а в период дождей разбухает. Доска эта предназначена для объявлений официального порядка, и до того дня никому бы в голову не пришло, что из–за нее могут разыграться такие события.
В тот день мы с директором вернулись после ленча и видим: доска покрыта синими и зелеными надписями, которые никак не назовешь официальными. Был конец апреля, и солнце уже палило нещадно. Мне хотелось поскорее войти в помещение, но директор остановился возле доски, с вялым любопытством прищурив близорукие глаза.
По спине у меня стекал пот. Горячий ветер, принесший первую летнюю пыль, шелестел в листве деревьев. С некоторого расстояния за нами наблюдала кучка студентов в узких брюках и остроносых туфлях. Они принужденно хихикали, пытаясь как–то снять усиливающуюся напряженность.
Директор постоял молча, словно оглушенный. Потом спросил меня:
— Чаттерджи, видите?
— Вижу, сэр, — резко бросил я.
По правде сказать, мне это действовало на нервы. Ведь без очков он не мог прочесть ни единого слова. Так чего ж он стоит, как марионетка, и оба мы вынуждены жариться на солнце под смех все растущей толпы студентов?
— Видите? — снова спросил директор. Он был совсем старый и частенько повторялся, сразу же забывая, что сказал.
— Вижу, — ответил я.
— Прочтите мне вслух.
Вот ведь до чего ленив: очки торчат у него из кармана, но он не дает себе труда их вынуть. И я прочел требования студентов вслух.
В общем и целом требования были нелепые; одни просто смешные, а другие еще и полны угроз, да к тому же все написаны безграмотно. Я стал читать их по порядку и вскоре заметил, что директор осторожно растирает себе грудь. Такое мне случалось видеть и прежде; на педагогических советах или в случае прибытия каких–нибудь особо важных персон — словом, в напряженной обстановке. Дочитав предпоследнее требование, я замешкался.
— Это все? — настойчиво спросил директор.
— Есть еще одно, последнее.
— Прочтите.
— Оно может вам не понравиться.
— Как будто мне нравится всё остальное! Прочтите.
— Там говорится: долой директора — старого филина!
Продолжая потирать грудь, он заковылял к своему кабинету. Я пошел за ним.
Мне надо было срочно поговорить с директором о нашем ежегодном Дне спорта. Я отвечал за его проведение, а судя по всему, он явно был под угрозой срыва. Утром директор сказал мне, чтобы я поймал его сразу после ленча. Забавно как–то: он имел обыкновение говорить людям, порой нескольким одновременно, что поймать его можно в такой–то и такой–то час, словно он не директор колледжа, не существо из плоти и крови, а мираж, призрак и может исчезнуть, если его не схватить в нужный момент.
— Мерзопакостно, — пробормотал он, тяжело опускаясь в кресло. Это было его излюбленное словцо.
Увидев, что я вошел за ним следом, он удивился.
— Вы уже? — спросил он.
— Что — уже?
— Стерли с доски? Ведь я вам велел стереть, верно?
— А какой смысл? Только шум поднимать. До каникул осталась неделя. Пусть все уляжется само собой.
— Так не годится, — объявил директор. — Если вы не хотите, я пойду и сотру сам.
— А если поднимется шум?
— Я их утихомирю.
Я вышел, проклиная жару. И зачем это ему нужно? Конечно, я мог бы и не пойти, но у меня не хватило духу отказать старому человеку, к которому, должен признаться, я питал странную, чуть насмешливую симпатию.
Едва я взялся за тряпку, как откуда–то из–за желтых колонн неожиданно возник председатель студенческого союза — коротышка по имени Чиру Панди.
— Не трогайте, сэр, — объявил Чиру своим хриплым, надтреснутым голосом.
— Убирайтесь к черту! — ответил я и принялся стирать с доски.
Должен сказать, что я очень молод, — мне всего двадцать три, — и сложения весьма крепкого. Два года я преподаю в этом колледже английский. Я не прочь пошутить со студентами, и, в общем–то, они меня любят. Но в ту минуту жара и неотвязная мысль о Дне спора меня доконали.
— Не вытирайте наши священные требования!
Эту не очень грамотную английскую фразу Чиру выкрикнул во весь голос. Английским он владел плохо, но к преподавателям неизменно обращался на этом трудном для него языке.
— Я только выполняю приказ, — ответил я, продолжая стирать с доски.
— Чей?
— Директора.
— Ха! — бросил Чиру, и на мгновение я испугался: вдруг он в меня плюнет? — Кто это слушается директора?
— Для меня он начальство, хоть вы его своим начальством и не считаете.
— Будет большой шум.
— А директор сказал — он вас утихомирит.
Тут Панди шагнул ко мне и попытался вырвать у меня из рук тряпку.
— Попробуйте еще раз, и я проломлю вам голову, — пообещал я.
Он удивленно воззрился на меня. Я кончил стирать с доски и направился в кабинет директора, обронив через плечо:
— Прежде чем затевать эту заваруху с требованиями, вы бы, Чиру, хоть выучились грамотно их писать.
К моему удивлению, директор дремал. Ему уже было лет шестьдесят пять или семьдесят, а может, и больше. Степень бакалавра гуманитарных наук (кажется, географии или чего–то в этом роде) он получил еще в двадцатых годах — сразу после войны, как он почему–то выражался. Что он делал последующие сорок с лишним лет, мне неизвестно — знаю только, что он, в том или ином качестве, неизменно участвовал «в обучении подрастающего поколения» (еще одно излюбленное его выражение). Что ж, если и так, то за те два года, которые я его знал, особенно похвастать ему было нечем. Могу сказать точно, что ни малейшего проблеска педагогического дарования я у него не обнаружил. Впрочем, как я уже отметил, все мы питали к нему известную долю нежности — так относишься, скажем, к своему дедушке, который уже начисто позабыл к своему дедушке, который уже начисто позабыл собственное имя.
Он дремал в кресле, склонив голову на плечо. Его белые, словно хлопок, волосы были такие реденькие что сквозь них просвечивала шоколадная кожа. Сморщенные, тонкие, как облатки, веки с жалкими остатками ресниц, некогда густых и длинных, прикрывали потухшие от времени глаза. Из–за зубного протеза челюсть его, даже во сне, казалась угловатой и неподвижной: можно было подумать, что она состоит из железных пластинок и наугольников, а не из костей и мышц, как у других людей. Руки его лежали на коленях, и на плотно сомкнутых губах белела, словно у спящего младенца, ниточка засохшей слюны.
Разбудил я его не сразу — мне хотелось сперва чуть поостыть. Я расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и встал под ветерок электрического вентилятора. Немного придя в себя, я несколько раз кашлянул.
Директор открыл глаза и выпрямился в кресле.
— Слушаю вас, Чаттерджи. Что скажете?
Казалось, мое вторжение его рассердило.
— Надо бы кое–что утрясти относительно Дня спорта, — ответил я.
— Так–так…
Я стал излагать ему подробности дела. Необходимо привести в порядок спортивные площадки и заново их разметить, поставить скамьи для гостей и студентов, повесить знамена и флажки — ну и так далее. Для всего этого требуются рабочие руки, а администрация, распоряжающаяся охранниками, совершенно не желает идти мне навстречу. Тут директор зевнул, и я на мгновение умолк. Потом снова стал ему объяснять: главное, нет денег на то, чтобы провести праздник как следует или хотя бы более или менее пристойно.
Можно либо соорудить для зрителей навес, либо подать им прохладительные напитки.
А то и другое обеспечить невозможно. Так, по крайней мере, складываются обстоятельства на сегодня. Участники состязаний требуют бесплатно свитеры и спортивную обувь. Чего доброго потребуют еще бесплатное исподнее, пошутил я, чтобы его рассмешить. Но мысль его работала совсем в другом направлении.
— Кто приедет на открытие? — перебил он меня вдруг.
Должен признаться, он совершенно меня ошарашил. Я тут лезу из кожи вон, чтобы спасти этот чертов праздник от полного провала, а его беспокоит только одно: кто из начальства выступит на открытии. Вот, значит, чем заняты его мысли.