Невеста головореза
И она входила в реку;
груди, точно дне папайи,
лунным вымазаны соком,
око месяца ей светит —
и она читает в небе,
что недолго ждать осталось…
И она зовет Джамила:
«Что ж ты не дал мне, мой милый,
взгляда нежного на память?
Только и умел ты в жизни —
ранить с первого удара
да в груди цветоподобной,
зажигать огонь безумья».
Так она входила в реку.
Так в водовороте рыба,
от блесны ища спасенья,
гибнет от настоев сонных.
И она зовет Джамила:
«Кровь твоя к губам пристыла,
солоно во рту от крови,
и горит в сознанье факел
настигающей погони.
Сына старосты ты ранил
насмерть, с первого удара —
сто кинжалов в час погони
мстители в тебя вонзили!»
Девушка глядит на месяц,
ловит шепот струй волшебных —
и уходит дальше в воду.
Здесь не будет цвесть кембоджа [4]
и не оторвется ворон
от ее очей печальных.
Лала! Нана! Песнь ночная
ветерка в макушках манго,
грусть о ней ночного неба —
кто теперь споет ей песню?
Мужчины в дороге
Пыль взвивается вверх клубами —
значит, мимо идут мужчины;
запах пота и пряной брани —
значит, мимо идут мужчины.
На восток идут, на восток:
там горит апельсин небесный.
— Эй, сынок, караульный ночи,
видел, мимо прошли мужчины?
Кто они, скажи, и откуда?
— Кто–то с запада, кто–то с юга,
кто–то с севера… Ай, хозяйка,
отовсюду идут мужчины!
Их глаза что плоды под солнцем,
их дыханье араком пахнет,
и идут с неумолчной песней —
с юга, с запада, отовсюду.
Вот уходят они от счастья,
и летучая мышь в пещеру
быстро прячется: духи предков
чисто вымыли блюдо солнца.
— Эй, сынок, пастушок рассветов!
Видел, мимо прошли мужчины,
лица их горячей жаровен,
чем они, скажи, занимались?
— Всем, хозяйка, — тем, и этим.
Ибо в собственном сердце каждый
приучается быть пророком.
…Нас рассвет наделяет силой,
ветки ломятся под плодами.
Слышь, мужчины поют о доме,
и о жизни, которой сроду
не умели беречь мужчины,
и еще поют о дороге,
о дороге, всегда прекрасной.
Луна над Джакартой
Ах, мама, луна сомлела
над улицами Джакарты
а людям ее не жалко!
О, терпкость лимонной корки,
сомлевшей луны бессилье!
Луна обомлела, мама!
Ты видишь, ей стало дурно
она не снесла ужалов
неоновых пчел Джакарты,
дома, бескровные дети,
от матери отвернулись.
О, эта луна похожа
на шляпку гриба под ливнем,
на девочку без игрушек,
на праздник без украшений.
О, где дуновенье мага,
где взор колдовского неба?
Луна, опустив головку,
уходит — не танцевала:
молчат голоса ударных,
и веки танцоров слиплись,
Луна над Джакартой сонной
лежит, потеряв сознанье.
Ее никому не жалко.
Луна, любимая, слышишь —
усни у меня на сердце!
Лиловая серенада
Чей–то шепот незнакомый
раздавался за кустами.
…Алый месяц, пьяный месяц,
теплый ветер, ветер с юга.
Вот нахлынул запах нежный
вместе с шорохом чуть слышным
и гудением надсадным
насекомых на деревьях.
Семь лесных прекрасных пери
жмурили глаза на ветках.
…Чей–то шепот незнакомый,
аромат совсем нездешний
распалял ночные грезы —
и тогда я слышал снова
тот же шепот за кустами.
Травы колыхались немо,
и лились бездумно воды.
Я слыхал, что этой ночью
месяц обвенчал влюбленных.
Черный камень
Возвысившись среди потока,
он надвое рассек теченье;
он безмятежен и бесстрастен —
зато он на изломе крепок.
Прохладный августовский ветер
и лунный свет его ласкают.
Он горд и зол. Уснули страсти
в холодном и замшелом сердце.
Время
Время как птица, которая вечно в полете,
без сожаленья глядит на развалины дней
и простирает над миром волшебные крылья.
Время как дождь проливной,
растворивший в себе ветерок —
чистый, прохладный, всегда возбуждающий радость.
Время — кудесник на вечном распутье дорог,
знающий тропы любви и дороги к могилам.
вернуться
4
Кембоджа — небольшое деревце с крупными желто–белыми цветами, которое сажают в Индонезии на кладбищах.