— Весь этот год он стремился стать чемпионом по боксу. Надевал на руки здоровенные рукавицы и гонялся за людьми, — вмешался Цэнгэл.
Глаза Содгэрэл сверкнули, как у дикого верблюжонка, и даже лоб побелел.
— Но ведь это страшно, — прошептала она взволнованным голосом.
— Жена моя больше всего на свете боится этого самого бокса. Отец у Содгэрэл был драчун. Стоило ему хлебнуть самую малость, он начинал лупить мать. Запало ей это в душу. Хорошо, что рядом я, человек смирный и недрачливый. А так жене чуть ли не в любом мужчине опасность мерещится, — спокойно пояснил Нацаг.
— Что женщина, даже я бокса видеть не могу. Бессовестное это занятие, — сказал Цэнгэл и, размяв сигарету, закурил.
Жаргал, откинувшись на спинку стула, попытался возражать:
— Бокс — это спорт смелых.
— Смелость не для того людям дается, чтобы избивать других, — вспыхнула Содгэрэл.
Жаргал принужденно засмеялся и, не желая, видимо, сердить Содгэрэл, сказал:
— По части психологии и души вы специалист.
Он сказал это миролюбивым тоном и вопросительно взглянул на Содгэрэл.
Содгэрэл может спорить с кем угодно. Такие же, как я, всегда соглашаются с чужим мнением.
— Если ты человек, то у тебя должна быть душа. Об этом пишут во многих книгах, — заметила Содгэрэл, а потом попросила мужа: — Налей–ка чаю, Нацаг. От этих разговоров в горле пересохло.
Нацаг, словно солдат, готовый исполнить любое приказание, поднялся и поставил на стол белый чайник. Содгэрэл попила чаю и опять ринулась в атаку на Жаргала:
— Дорогой мой студент, неужели ты думаешь обойтись без психологии, когда ты кончишь университет и начнешь самостоятельно работать?
Жаргал с улыбкой поглаживал свои длинные волосы. Ему явно по душе были горячие речи Содгэрэл. А она, как охотники зверя, постепенно обкладывала его. Я удивлялась тому, как ловко и умело подчиняла она себе мужчину. Наверно, потому она и Нацагом вертит, как хочет.
Потягивая чай, Нацаг тем временем говорил:
— Жена у меня начитанная, это точно, много всего знает…
Когда Содгэрэл с Нацагом вышли проводить гостей, в темном ночном небе мерцали звезды и совсем рядом раздавался неумолчный шум воды и леса. От реки слегка тянуло сыр остью. Вдалеке послышался стук колес поезда. Прощаясь, Содгэрэл весело спросила Жаргала:
— Не обиделся, что я такая языкастая ведьма?
По ее тону мне показалось, что в душе у нее полыхает пожар.
— А на что обижаться? У нас в общежитии такие разговоры круглые сутки не прекращаются.
— Ну, спокойной ночи!
— До свидания!
Некоторое время Жаргал шагал молча. Потом, обращаясь к нам с Цэнгэлом, сказал:
— Умная она женщина. Не всякая может так разговаривать. Совсем меня с толку сбила.
— Брось ты… Ей только об этом не говори, а то она| так загордится, что Нацага вконец замучает. Она ведь дома ничего не делает, ни к какой работе рук не прикладывает, вот и бесится с жиру, — вялым голосом отозвался Цэнгэл.
— Умные женщины нам нужны.
— Зачем, скажи на милость? Они только семьи разрушают. Хвалить их ну никак нельзя. А Содгэрэл, по сути дела, просто дура.
Жаргал не соглашался с Цэнгэлом:
— Не уверен, что ты прав. Если женскому уму тесно в рамках семьи, если женщина стала смотреть на мир шире, то с этим ничего не поделаешь. Время нынче такое. Мне кажется, что Содгэрэл женщина думающая. А я не решусь утверждать, будто ум портит человека, — закончил Жаргал и направился к своему дому.
Я долго думала об этом разговоре и все больше убеждалась, что мы с Цэнгэлом в каком–то смысле отстали от своих сверстников, жили слишком размеренно, по старинке. И беды свои друг от друга утаивали, и радости и дошли до того, что жизнь стала серой, лишенной чувства вообще. Можно лишь удивляться, как мы сумели прожить так целых три года.
Цэнгэл преспокойно уснул. Я лежала наедине со своими мыслями и прислушивалась к ночным звукам. За окном монотонно шумела река. Из–за стены доносились веселые голоса Нацага и Содгэрэл. Рядом со мной лежал живой человек с горячим телом и холодной, будто ночная река, душой. В этой душе было пусто, как в лесистой горной долине. Этот человек не желал меня, не интересовался, что происходит в моей душе. Мне только казалось, что я женщина, на деле же я была подневольным, доведенным до ничтожества существом, частью домашнего обихода. Эта ночь, в которой моим уделом было не разделенное счастье, а страдания одиночества, показалась мне бесконечной.
И утро нового дня не встретила я с сияющим лицом счастливой женщины. Я напоила чаем и накормила Цэнгэла, страдавшего от похмелья, и мы пошли на работу. Шагая по шпалам, я думала о том, что жизнь проносится между мной и мужем, разделенными словно два железнодорожных пути, подобно тяжелому скорому составу.
— Как самочувствие? Голова не трещит? — спросил Цэнгэл у Нацага.
— Все нормально.
— Глаза у тебя малость подпухли. Может, жена побила и ты плакал?
— У меня всегда так: чуть выпью, под глазами мешки. Стараюсь быть похожим на всех мужчин, а то эту гадость вообще в рот не брал бы.
— А у меня будто собака в животе сдохла. Не накорми меня Алимаа мучной похлебкой, я бы на ногах держаться не смог. Все ноет, будто меня мешком накрыли и отлупили почем зря. Каждый волос и тот болит.
— А с Муна Гуаем что?
— Как что? Сын его приехал.
— Так чего же он на работу не вышел?
— А, да ты этого не знаешь еще. Когда сын приезжает, Муна Гуай себя трехдневным сном премирует. Он сейчас отсыпается и завтра будет спать. Может, и послезавтра тоже. А потом опять прибежит на пути со своей вспотевшей лысиной.
— И чем займется?
— Как чем? Курить будет, работать будет. Как всегда.
— Чудная у него привычка.
— А в старике много чудного. Жаргал не в него пошел, не в пример отцу умный, толковый.
— Парень он вроде неплохой.
— Неплохой — не то слово. Очень даже хороший парень. Жена твоя что о нем говорит? Небось то же, что я?
— Он у моей жены отличную оценку получил. Наверно, потому что спортсмен.
— Я тебе сказать хочу… — Цэнгэл привлек Нацага к себе и шепнул: — У жены твоей в голове ветер. Будь настороже.
Нацаг удивленно посмотрел на Цэнгэла и расхохотался.
— Ты что? Подозревать жену советуешь?
Цэнгэл упер руки в бока и, вытаращив свои круглые глаза, ответил:
— А почему бы и не подозревать?
И сам засмеялся так, что по лесу эхо прокаталось.
— Подозревать — значит потерять. Пусть знакомится с другими людьми, дружбу с ними заводит. Если к каждому ревновать, жена душой может состариться. Обида у нее на жизнь появится, и больше ничего.
— Ты бы лучше меня послушал. В жизни всякое бывает.
— Содгэрэл честная.
— Скорей большому пальцу можно поверить, чем женщине. А она ведь у тебя женщина, не кто–нибудь!
— Вчера как будто еще женщиной была, а сегодня — не знаю, — расхохотался Нацаг.
Мы пришли к месту работы. От жары Цэнгэла совсем разморило, и он завалился в траву. Время от времени Нацаг подходил и прикладывал к его лбу смоченный в реке платок. К полудню работа была закончена, и мы отправились домой.
Навстречу нам шли Жаргал с Тайванбаяром на руках и Содгэрэл. Несмотря на жару и комаров, Содгэрэл была с голыми ногами, белыми, как березки.
Тайванбаяр потянулся к отцу.
— Сын твой, Нацаг, очень своенравный мужчина, — ласково сказал Жаргал.
— Тайванбаяр хорошего коня приобрел. Целый день на нем ездит, — добавила Содгэрэл.
— С теми, у кого такая грива, только так и поступать нужно, — ехидно заметил Цэнгэл и посмотрел на Жаргала.
— Ты, кажется, еще пьян, дорогуша?
— На солнце полежал, теперь голова трещит. И тело как чужое, — хмуро пробурчал Цэнгэл.
Вечером опять были разговоры и песни. Теплый ветерок, продувавший долину, теребил листья, и они чуть слышно шелестели. Разложив костер из кизяка для защиты от мошкары, мы расположились под высокой осиной и принялись шутить и болтать о том о сем. Жаргал легонько перебирал струны видавшей виды гитары. Содгэрэл не сводила с него глаз. Мне было не по себе. Разве можно вот так открыто пренебрегать своим мужем? Чем больше неприязни испытывала я к Содгэрэл, тем милее казался мне Нацаг. Мне думалось, что мужчине с таким кротким нравом всегда должно быть грустно, потому что ведь он рожден, чтобы прощать и терпеть унижения. У него необъятная, как наши Хэнтэйские горы, душа, и, наверно, он даже не понимает, как редко встречаются такие души. Вот попалась ему норовистая, капризная подруга, а он по своей покладистости взвалил на свои работящие плечи все домашние дела и при этом находит в себе силы гордиться женой, которая на его глазах заигрывает с другим. Мало гордиться, еще и нежно любить ее… Что Цэнгэл со мной сделал бы, поведи я себя, как Содгэрэл?