Язык мой — враг мой — это сказано про Алену. Чего только она не нагораживала вокруг себя: и замужем была (сынок генерала, какое-то не приспособленное к жизни чудовище), и мать у нее была царской фамилии (это не только моя тайна, поэтому никому ни слова). Но самая отважная выдумка была с московским институтом иностранных языков. В нем Алена «училась» на заочном отделении, постигала испанский и португальский языки («Теперь новое требование: пока студент не закончит два первых курса, ему не разрешается ни слова произносить на изучаемых языках»). Но был все же в этой Алене какой-то неуловимый дар, который притягивал к ней. Даже Тамила, не любившая ее, боявшаяся, что женит она на себе ее старшего, говорила: «С Аленой не заскучаешь. Но кроме ярмарки, которая в ней кружится, есть у этой Алены какое-то благородство». Возможно, благородство состояло в том, что Алена не тащила Василия в загс.
Прошлым летом, когда у Василия заканчивалась практика в областной газете и он уже готовился к отъезду в Москву, где учился, Алена сказала ему: «Уедешь — и чтобы никаких писем, никаких телефонных переговоров. Мы встретимся, когда ты вернешься с дипломом, тогда серьезно поговорим». Но он все-таки писал ей, посылал телеграммы, она однажды ответила: «В театре идет новая пьеса Арбузова. Снегу навалило, на дорогах заторы. А вообще все та же тоска, что и при тебе». Она не давала ему благодушествовать. Словно невзначай, обижала, демонстрировала свою незаинтересованность в нем. Хотела приковать его навеки, а добилась обратного. Василий уже не летел к ней сломя голову, а кое-какие ее высказывания больше не вызывали у него восхищения. И все-таки она была единственным человеком, перед которым ему хотелось и возвыситься и похвастаться. Она была подружкой, своенравной, но преданной, во всяком случае, любила говорить, от чего она отказалась, чем пожертвовала ради него. Сверстники завидовали Василию, их жены уже были матерями своих первенцев, прикованными к яслям, домашним делам, детским болезням. Им не хватало физических и моральных сил быть веселыми, бесшабашными, но казалось, что это они так быстро сдались, обабились, углубились в свои материнские инстинкты, позабыв о том, что перед мужем надо всегда быть, как солдату на плацу, бравой, подтянутой, готовой к любому броску и маршу. Такие им давались советы в статьях на семейные темы.
Василий стоял в будке, рассказывал Алене о разговоре с редактором, пока разъяренный старик не постучал ребром монеты о стекло.
— Жди меня, — крикнул Василий, — я сейчас приеду!
Ему хотелось обсудить с Аленой назначение и заново пережить эту новость: я — спецкор, я больше не безымянный сотрудник промышленного отдела! Слава. Известность. Имя. Даже невозможно представить, какая начинается жизнь. Хорошо, что есть Алена — всезнайка, зазнайка, но кому он, кроме нее, нужен со своими радостями? Только ей. Дома — кладбище. Под портретом отца цветы. Он благородный, любящий сын, но он живой и не может жить на кладбище.
Алена занимала однокомнатную квартиру, в которой не была прописана. Ее собственная комната находилась на другом конце города, в квартире родственников. В результате всяких неофициальных обменов Алена жила в центре города, среди чужой мебели и других чужих вещей. Место своей работы Алена от всех скрывала, но намекала, что это закрытое учреждение, связанное с какими-то засекреченными научными изобретениями. Чтобы никто не сомневался, что она там работает, Алена произносила подобного рода фразы: «По-моему, мы скрываем так тщательно то, насколько мы отстали».
На этот раз она встретила его в длинном красном платье и тюрбане из махрового полотенца. В таком вот виде захотелось ей предстать на этот раз перед Василием. Когда-то все эти «маскарады» производили на него впечатление: открывает дверь, а в коридоре в старой соломенной шляпе, в вытертой котиковой шубе и босиком — Алена. Или в подвенечном платье незапамятных времен, которое дотлевало в сундуке этой чужой квартиры. Но самая веселая «маска» была в Аленином альбоме с фотографиями. Сам альбом старинный, с плюшевым верхом, а внутри — Алена начиная с малого возраста. Алена с куклой, Алена с портфелем, Алена с рюкзаком. И под каждой подписью: пять лет, двенадцать, четырнадцать, такие наглядные показатели роста. И вдруг, перевернув лист альбома, видишь невнятный взгляд за круглыми стеклами, мертвое лицо и голову без волос. Что это? Не что, а кто — Алена в противогазе! И подпись: «Мне минуло 17 лет».
Дверь в прихожую была распахнута.
— Пришел? — спросила из комнаты Алена. — Входи и ничего не говори. Дай сначала посмотреть, как выглядят мужчины на старте своей сногсшибательной карьеры.
Он был рад ее хорошему настроению, даже кавардак, царивший в квартире и раздражавший его в последнее время, казался милым. Но вдруг увидел открытую коробку конфет на столе и насторожился: кто тут побывал?
— Я, кажется, тебя уже поздравила, — сказала Алена, — а теперь могу дать совет.
Он боялся ее советов. Верней, они его в последнее время раздражали. Когда она что-нибудь советовала, голос у нее становился властным, а лицо высокомерным и тупым.
— Не надо никаких советов, — отказался Василий, — давай лучше поджарим колбасы, я принес, и поедим.
— Нет, — на лице Алены появилась загадочная улыбка. — Мне нельзя прикасаться к твоим дарам.
— Села на диету?
Улыбка на Аленином лице стала мстительной.
— Я выхожу замуж.
Он сразу поверил. Сердце опустошилось, словно его не стало. Коробка конфет на столе подтверждала, что Алена говорит правду. Четыре дня не виделись, и вот пожалуйста. Алена опустилась в кресло, стащила с головы тюрбан и бросила его через всю комнату на диван.
— Спрашивай, — приказала она, — что ты молчишь? Спрашивай: кто он, откуда взялся?
— У меня другой вопрос, — ответил Василий. — Ты откуда взялась в моей жизни? Ты что за человек?
— Я? — Алене вопрос не понравился. — Не разыгрывай из себя обманутого. Разве ты тоже хотел на мне жениться?
Василий вскипел:
— «Тоже!» Это он «тоже», а я просто хотел на тебе жениться. А ты обманывала меня. Его, впрочем, тоже будешь обманывать.
— Бедняжка. — Алена торжествовала. — Я тебя обманывала! И ты, деточка, верил каждому моему обману. Ждал, когда я тебе сделаю предложение? Свожу в загс. Но до этого, естественно, решу жилищный вопрос, так как эта квартира, как тебе известно, мне не принадлежит.
— Кто он?
Пусть она его разлюбила или никогда не любила, но замуж так просто ей выйти не удастся. Алена приняла вызов.
— Тот, кто мне нужен.
Сколько раз он говорил себе: это же Алена. Ни одно ее слово нельзя принимать на веру. И всякий раз он принимал ее слова всерьез, обижался, умирал, когда она его бросала: «Нам надо, Василий, расстаться раз и навсегда».
— Ты ждешь моих слез? — спросил он, боясь, что вот-вот разрыдается. — Что мне сделать, Алена, чтобы ты бросила свое дурацкое замужество? Подумай сама: сейчас, когда я выбираюсь на свою дорогу, ты предаешь меня.
— Ну и пусть, — ответила Алена. — Можешь называть это предательством, но лучше это слово приберечь для более ответственного случая.
Василий поднялся: сердце болело, будто в него вбили гвоздь. Выходит замуж и ждет его уверений в любви. Не дождется. Пошел в прихожую, за спиной послышался вопрос:
— Уходишь? И ничего на прощанье не скажешь?
— Полотенце больше на голову не накручивай. Не всем такие головные уборы нравятся.
— Мой совет лучше, — сказала она. — Ты, Василий, не очень добрый человек, но очень талантливый. Береги свой талант.
У лифта он встретился с выходившим оттуда пожилым мужчиной: седые волосы, загорелое бульдожье лицо, куртка с капюшоном на спине. Василий сжался: неужели жених? Но мужчина позвонил в квартиру напротив. Жаль. Пусть бы уж этот старый бульдог был ее женихом, пусть бы на них показывали на улице пальцем: «Позор! Позор!» Василий шел по тротуару, не понимая, куда идет, и по-мальчишески спрашивал себя: «На кого променяла?» Он не знал, что это бьется в нем не просто обида, но и его любовь, которую он не уважал, не понимал.