О содержании предстоящих переговоров с Мацуока в печати конкретно ничего не говорилось. Подчеркивалось лишь, что эта поездка носит антианглийский, антиамериканский характер и что она будет служить делу укрепления сотрудничества между державами «оси».
Так как поездка Мацуока по времени совпадала с принятием в США закона о помощи Англии, немцы старательно подчеркивали всюду, что приезд японского министра означает, что Япония активно вступает в фарватер войны, связывая силы Америки и Англии на Дальнем Востоке, укрепляя тем самым позиции Германии на континенте и в бассейне Средиземного моря.
Однако Япония в это время не торопилась определять свою позицию. Она ожидала, на чьей стороне проявится перевес сил. Поэтому «ложкой дегтя» для немцев в их восторженном настроении явилось сообщенное японским радио заявление Мацуока перед своим отъездом в Берлин о том, что он охотно посетит также Лондон и Нью-Йорк, если получит соответствующее приглашение. Это заявление Мацуока тщательно скрывалось немцами.
Когда на пресс-конференции каким-то дотошным журналистом по этому поводу был задан вопрос, то Шмидт назвал эти слухи «наглой английской пропагандой». Мацуока, заявил он, едет в Берлин, и он будет разговаривать только с германскими государственными деятелями о всех решающих вопросах международной политики.
Когда прошли слухи о том, что Мацуока на несколько дней остановится в Москве и будет иметь встречу с руководителями Советского правительства, немцы с раздражением давали понять, что Советский Союз является для Мацуока лишь «транзитной территорией».
Сообщение из Москвы о приеме Мацуока в Кремле явилось для немцев неожиданным и неприятным сюрпризом. Немецкая печать, конечно, опубликовала сообщение ТАСС о приеме Мацуока в Кремле, но ни словом больше не обмолвилась; в Берлине старались как можно скорее забыть это событие, чтобы не омрачать «праздник». В иностранных же кругах Берлина «задержка Мацуока» в Москве произвела большое впечатление. При этом заявляли, что остановка Мацуока в Москве не входила в планы немецкого правительства и противоречит их расчетам.
Накануне прибытия Мацуока в Берлин Геббельс выступил с призывом к населению Берлина тепло встретить японского министра. Население должно было, согласно указаниям Геббельса, вывесить флаги на своих домах. Работа в учреждениях и на предприятиях в день приезда Мацуока должна быть закончена в 2 часа дня.
26 марта центральные улицы германской столицы были заполнены народом. В первых рядах стояли группы детишек, коченевших от холода; они приветствовали «важного гостя» японскими песенками и криками «банзай» и «хайль», когда Риббентроп и Мацуока в открытой машине следовали с вокзала до дворца «Бельвью».
Гитлер не замедлил использовать приподнятое настроение берлинцев в свою пользу. На площади Вильгельма около имперской канцелярии собралась огромная толпа берлинцев, которые знали слабость «фюрера» — его любовь к позе, приветствиям и шумным аплодисментам. Стоило только толпе проявить восторг, покричать перед балконом канцелярии «хайль», и Гитлер, если он был там, непременно появлялся. В этих случаях он ничего не говорил, а просто выходил, чтобы показать себя, и позировал для фотолюбителей.
В этот день Гитлер не заставил себя долго ждать. Сначала он появился один на балконе, сделал несколько резких приветственных движений рукой, затем появился Геринг. И так несколько раз. Толпа ревела, кричала, аплодировала.
В ресторане «Эспланада» Риббентроп устроил ужин в честь Мацуока. На такие приемы протокольные работники МИД приглашали корреспондентов крупнейших агентств, и я попадал в их число.
В своей приветственной речи на приеме Риббентроп подчеркнул значение «пакта трех держав» как гарантии немецкой победы в войне и прочности позиции Германии. Корреспонденты заметили, что Мацуока в своем выступлении ничего не сказал о японской точке зрения по поводу войны, а «пакт трех» охарактеризовал как «инструмент мира», как средство «ограничения фронта войны».
Эти расхождения в оценке «пакта трех» живо комментировались в иностранных кругах. Торжественная обстановка не могла скрыть того, что японский министр очень равнодушно относится ко всем обхаживаниям со стороны немцев.
28 марта вечером в клубе иностранных журналистов на Фазаненштрассе состоялась встреча Мацуока с представителями иностранной прессы. Как мне сообщили, эта встреча не была продиктована желанием самого Мацуока. Наоборот, хитрый, замкнутый Мацуока пытался избегать тесного общения с журналистами, любящими заглянуть в чужие мысли. Эту встречу навязали ему сами немцы.
Вместе с японским послом Осима в клуб прибыли Риббентроп, Дитрих, Шмидт и др. Здесь присутствовали также пресс-атташе ряда иностранных посольств и миссий.
Формальная сторона этой встречи Мацуока с прессой была обставлена необычно. Ранее в таких случаях все присутствовавшие журналисты размещались так, как кому хотелось. Но на этот раз в клубе господствовал дух «нового порядка» в Европе, В центре зала находились немецкие журналисты, рядом с ними стояли выстроенные в два ряда итальянские и японские журналисты, за ними — корреспонденты стран, присоединившихся к державам «оси»: болгары, румыны, венгры и югославы, далее — корреспонденты невоюющих стран (шведы, швейцарцы, финны, испанцы и советский корреспондент).
Корреспонденты громко подшучивали над этой своеобразной расстановкой политических сил в Европе. Югославский корреспондент, который, как я знал, иронически относился к такого рода бутафорским мероприятиям немцев, отодвинувшись немного от болгарина, кричал стоявшему рядом со мной шведу:
— Мюлерн, иди сюда, здесь есть свободное место!
Тот отвечал:
— Нет, не обманешь, не пойду!
Гитлеровцы стремились «ущемить престиж» корреспондентов невоюющих стран. Так, при появлении в клубе Мацуока все корреспонденты были ему персонально представлены, и только «нейтралы» не были удостоены такой «чести».
На этом вечере подтвердилось то предположение, что гитлеровцы использовали встречу Мацуока с журналистами, чтобы заставить его высказать свое мнение о значении его пребывания в Берлине и особенно о его остановке в Москве. Поэтому с первых же минут прибытия в клуб Мацуока был передан в распоряжение иностранных журналистов, в то время как Риббентроп и Шмидт, внешне проявляя свое безразличие к этой встрече, удалились в другую комнату.
Мацуока сидел в низком кресле. Маленький, с острыми, подвижными глазами, он казался смущенным и усталым. Но эта его усталость была быстро развеяна окружившими его журналистами. Все вопросы и ответы велись на английском языке, что не очень нравилось немцам. Рядом с Мацуока сидел Дитрих. Он «уточнял» вопросы журналистов. Японский министр был лаконичен в своих ответах, поэтому часто после его отрывистых фраз создавалась неловкая пауза. В это время Дитрих выкрикивал имя какого-либо знакомого ему журналиста, и атака продолжалась.
По поводу впечатлений о пребывании в Германии Мацуока ответил: «Я прибыл в Германию с оптимистическими настроениями. После бесед с Гитлером, который рассказал мне о своих планах, я стал еще более оптимистичным. Я верю в победу Германии».
И больше ничего. Ни слова о «тройственном пакте». Ни звука о японской поддержке военных усилий Германии, на что так рассчитывали гитлеровцы. Многим это было понятно. У Японии в это время хватало своих хлопот: она пыталась осуществить свои экспансионистские планы в Юго-Восточной Азии, затрагивая интересы США и Англии.
Приходилось маневрировать, не брать на себя никаких конкретных обязательств по «пакту трех» и не осложнять еще более обстановку на Дальнем Востоке. Поэтому Мацуока довольно-таки оживленно говорил о советско-японских отношениях. Он даже высказал убеждение в том, что Японии удастся улучшить отношения с Москвой[36].
Эти высказывания Мацуока вызывали явное разочарование у гитлеровцев, стремившихся к укреплению военного блока держав «оси» и к изоляции Советского Союза. Хотя после отъезда японского министра германская пропаганда и продолжала трубить о единстве германо-японских целей и планов, для многих было ясно, что гитлеровцам не удалось активизировать военные мероприятия Японии на Тихом океане и на Дальнем Востоке.
36
Советский Союз, стремясь к укреплению своей безопасности на Дальнем Востоке, 13 апреля 1941 г. подписал пакт о нейтралитете с Японией. Для Советского Союза это было выгодно, так как расстраивало планы Гитлера о нанесении двусторонних одновременных ударов по СССР.