Все одержанные германской армией военные победы органы пропаганды использовали для возвеличивания Гитлера. Разгром панской Польши, завоевание Дании, Норвегии, Голландии, Бельгии, а затем Франции дали Гитлеру то, в чем он нуждался, — славу «гениального полководца». Имя «фюрера» не сходит с уст. Все милитаристские элементы страны начинают преклоняться перед ним, как обезоруженный воин перед найденным старым заржавленным мечом, который в его руках еще может сослужить необходимую службу.
Милитаризм и шовинизм
Гитлеровцы использовали для своих преступных целей наследие времен кайзеровской империи. Речь идет о милитаристских настроениях и идеях реванша, которые насаждались в стране германской реакционной буржуазией. Известно, что в мировой литературе кайзеровская Германия характеризовалась как агрессивная держава, а немцы считались воинствующей нацией. У Анри Тардье я читал высказывания о том, что в Германии идея войны нераздельна с идеей родины («Германия,— писал он,— тянулась к войне, как цветы тянутся к солнцу») и что после 1871 года «воспитание в духе войны начинается для каждого немца с колыбели».
Правящие круги фашистской Германии делали все, для того чтобы оживить среди определенных кругов населения «воинственный дух» старых времен; они сохраняли и оберегали все военные традиции и все то, что связано хоть в какой-то степени с прежними завоевательными походами. Эта политика давала гитлеровцам определенные результаты.
Меня поражала, например, необычная любовь берлинцев к военным маршам. Казалось бы, это мелочь, но стоило лишь прозвучать барабану и воющим «тевтонским» дудкам, как на улицы Берлина высыпали сотни жителей. Они готовы были часами любоваться тем, как два десятка лихих солдат из караульных рот, подбрасывая носки до «аппендицита», выбивали из мостовой искры подкованными сапогами. Ежедневные смены вахт у цейхгауза на Унтер ден Линден собирали толпы людей, которые, как завороженные, следили за каждым движением часовых. Многие из обывателей громко выражали свое восхищение по поводу виденного ими своим незнакомым соседям — таким же, как и они, зевакам,— как будто это событие видели впервые в жизни.
Даже появление на улицах какого-либо генерала с малиновыми отворотами на плаще привлекало повышенное внимание жителей. Живя рядом с Бендлерштрассе, где помещалось германское военное министерство, я часто наблюдал, как на углу берлинского небоскреба — «Шеллхауза» — в обеденный перерыв толпились служащие магазинов — девушки, молодые парни, — стремясь не пропустить взвод солдат, шедших со знаменем, или взглянуть на проходящего старого прусского гренадера.
В фашистской Германии все, казалось, служило всепожирающему Молоху войны, воспитанию людей в духе милитаризма и разбоя. Даже на государственном гербе был изображен орел с хищным клювом и по-разбойничьи заостренными когтями, готовыми вцепиться в свою жертву.
Гитлеровцы особенно у молодежи воспитывали любовь к военному делу, к суровой и тупой солдатской жизни. С юных лет парням через молодежные организации «гитлерюгенд» и школы прививалась страсть к шагистике, муштре, к повиновению. В холодные воскресные осенние утра я видел на площадях посиневших от холода мальчиков, одетых в трусы и коричневые рубашки с короткими рукавами. Они без устали шагали под бой барабанов и под окрики своих «фюреров». У каждого из этих юношей висело на ремне холодное оружие — кинжал. Судя по их виду, мальчики гордились тем, что они могут стать достойным пополнением «вермахта», которому, как их убеждали, Гитлер готовит легкие победы. Школьные учебники вбивали юношам в голову мысль о том, что лучшие страницы германской истории — это войны и что самые достойные люди Германии — это военные. Познание истории через дуло пушек — так можно охарактеризовать метод воспитания молодежи в школах гитлеровской Германии.
Мы знали, что не только в школах, но и в университетах и других учебных заведениях гитлеровцы внедряли милитаристские идеи в сознание молодого поколения. Вся внутренняя жизнь Германии была отравлена атмосферой военщины. При посещении провинциальных городов можно было всюду видеть униформы: солдаты, полицейские, штурмовики, гестаповцы, чиновники, члены женских и молодежных организаций — все они были затянуты ремнями по-военному. Казалось, что вся Германия перешла на военное положение. В стране не было города, чтобы на площадях не стояли памятники, посвященные военным эпизодам, немецким полководцам всех времен, военным мыслителям, неизвестным солдатам. В Берлине на войну работало свыше ста крупнейших заводов, где десятки тысяч рабочих жили атмосферой войны, в постоянных разговорах о войне и ее потребностях.
Германия 1939—1940 годов являлась одной из сильнейших военных держав. Ее вооруженные силы были оснащены самым первоклассным оружием, а по численности не имели равных. Кроме того, гитлеровцы создали своеобразную систему массовой подготовки армии. Это — лагеря трудовой повинности для юношей и девушек, в которых молодежь два года занималась военной подготовкой и использовалась на военных объектах.
Мы добились разрешения министерства пропаганды посетить мужской и женский лагеря трудовой повинности. Прежде чем доставить в лагеря, нас с Иваном Лавровым завезли в управление лагерей в Грюневальде. В этом учреждении мы не видели ни одного человека в штатском. Молодой лейтенант, которого придали нам в качестве сопровождающего лица, в напыщенной форме рассказал о «великой идее фюрера» — введении трудовой повинности. Затем мы прибыли в местечко, окруженное колючей проволокой, за которой находилось около 20 зданий барачного типа. Здесь размещались сотни юношей, только что закончивших «хохшуле» и не имеющих права поступать в высшие учебные заведения без справки о двухлетнем пребывании в лагерях. Все эти молодые люди находились на положении обычных солдат: та же казарменная жизнь, те же дисциплина и уставы. Разница состояла, пожалуй, лишь в том, что в армии солдатам выдавали 50 пфеннигов в день, а этим юношам — 25. За все два года их не отпускали домой, но родители имели право посещать их в воскресные дни. Первую половину дня они работали на полях у фермеров, на строительстве дорог, на осушке заболоченных мест. Германское министерство финансов получало от всех лагерей 65 млн. марок дохода в год. Вторая часть дня молодежи шла на военную подготовку. У юношей не было оружия, его заменяли лопаты, начищенные до блеска. В часы военных занятий юноши выходили на площадки с этим «парадным оружием» и изучали тактические приемы боя.
Даже не искушенному в военных делах человеку можно было видеть, что в таких лагерях, разбросанных по всей стране, готовились солдаты — резерв вермахта.
Случайно мне довелось познакомиться с немецким юношей — типичным представителем «гитлерюгенд», воспитанным по всем правилам «фашистской методы».
Мой преподаватель немецкого языка д-р Тис уехал на лечение. Было жаль длительное время оставаться без уроков. Друзья порекомендовали взять на этот период одного молодого студента-филолога из Берлинского университета. Это был высокий белобрысый парень с прической «а ля Гитлер» — небрежно спущенный на лоб клок льняных волос. Голубые глаза его говорили о том, что родиной его дедушек и бабушек были северные провинции Германии. Курт Пинке, как звали моего педагога, судя по его манере держаться — высокомерно, нагло, без малейшего понятия о застенчивости и скромности, — чувствовал, что он является типичным представителем «нордической расы», тем немцем «чистой крови», о которых кричали гиммлеровские издания и которым «фюрер» прочил великое будущее.
Но не только внешний облик, вся внутренняя сущность Пинке, как в зеркале, отражала весь духовный мир гитлеровской империи, ее систему воспитания, ее философию, логику, все то, что нес на своем знамени германский фашизм.
Беседовать с Куртом Пинке было трудно в том смысле, что он не допускал спора в обычном понимании, не мог терпеть каких-либо возражений. Пинке считал, что он изрекает абсолютные истины, императивы, которые следует принимать такими, какие они есть, не доискиваясь до их сущности. Так учили его, и этого он, в свою очередь, требовал от своих собеседников. В высказываниях Пинке не было ни одной его собственной, оригинальной мысли, ни одного живого, непосредственного впечатления от жизни. Я прослушивал из его уст большие отрывки из высказываний Ницше, Бисмарка, целые монологи из речей Гитлера, Розенберга, Дарре, Геббельса, поражаясь при этом лишь тому, как можно довести нормального человека до степени механически мыслящего существа. В наборе теоретических положений, которыми меня в изобилии угощал Пинке, сочетались звериный зоологизм, философия разбоя и человекоистребления, неистовый расизм, геополитика, оправдывающая захват чужих земель, патологический шовинизм и неистовый антисемитизм.