И это общее всем чувство порождало отклик в душе каждого. Слабые души видели впереди только грозные призраки предстоящих трудностей и горя, но таких были единицы. Общими чувствами народа были не уныние и страх, а гнев и решимость дать врагу отпор, защищать родную землю, родную Советскую власть.
Многие из рабочих провели свой выходной день за городом и черную весть о войне узнали только утром.
Пожилая заготовщица Куржакова рассказывала работницам:
— Мы с Настюшкой вечор по лук ездили. Попросили у Федотыча лодку и поехали на Зеленый остров. Думали к вечеру вернуться, да попали на такую поляну, что сроду не видывали. Лук зеленый, сочный да густой — хоть литовкой коси. По кулю нарвали, надо бы ехать, да никак не оторваться, уж больно хорош лук-то. Высыпали в лодку да нарвали по второму. Пока добрались до города, время уж за полночь. К дому стали подходить, только взошли на бугор, глядим, из проулка Мишка Седельников навстречу пьяный, песни орет. Говорю ему: «Что тебе день-то мал был, уж скоро на работу», а он отвечает: «Какая, — говорит, — к черту работа. Война, — говорит, — тетка Дарья!» И опять заголосил. Мне и в ум не пало, что правда это, а вот утром слышу, и верно война… Горе-то какое…
Большая группа мужчин столпилась около седенького Ивана Михеича.
— Четыре года отвоевал я с немцами в германскую, — говорит он, — знаю их волчью повадку. Ну, на этот раз им так не сойдет.
— Верно, Михеич, — поддержал Сычев, — не та Россия-матушка стала. Окромя штыка, имеем танки и самолеты. Есть чем встретить гостей.
— Встретим, не оробеем, — со злой усмешкой сказал Парамонов. — Худо будет тому, кто нас на бой вызвал.
Толпа раздвинулась, пропустив в середину Лугового. Следом за ним шел Андрей. Луговой объявил митинг открытым и предоставил слово Перову.
— Товарищи!.. Вчера началась война… — медленно и тихо заговорил Перов. — Враг оборвал нашу мирную трудовую жизнь. Двадцать лет миллионы наших людей своими честными рабочими руками в упорном тяжелом труде создавали счастье своей жизни и счастье детей своих.
Голос Андрея перехватило от волнения. Он окинул взглядом стоявших перед ним в глубоком молчании людей. Все они смотрели на него, ожидая ответа на свои взволнованные чувства, тревожные думы.
Потом на скамью встал строгаль Ынныхаров. Необыкновенное волнение отражалось на его темном, изборожденном глубокими морщинами лице.
— Я хочу слово сказать. Немец нас воевать, нас разорить идет. Хочет нашу советскую жизнь отнять… Я старый человек, больше пятидесяти лет прожил. Раньше я был нищий, хамначит, последний человек. Советская власть меня большим человеком сделала. На заводе работаю. Стахановец стал. Почет, уважение от людей имею… Такую жизнь Гитлер отнять хочет! Наши охотники бьют без промаха песца и лисицу, лося и медведя. Так будут бить фашистского зверя. Не дадим отнять нашу жизнь!.. Я все сказал.
На скамье появляется высокая плечистая фигура Парамонова. Он без фуражки. Смоляные кудри разметались. Глаза горят.
— Товарищи! — разносится его могучий голос. — На самое дорогое покусился проклятый Гитлер. На нашу Родину, на нашу жизнь. Наш ответ один. Будем бить фашистскую сволочь насмерть. Оружием — на фронте, трудом — в тылу.
На скамью поднялась Анна Королева. На заводе работала она давно, но никто не помнил, чтобы выступала когда-либо с речами. В другое время удивились бы этому.
— Бабы! — в полный голос крикнула Королева. — Отродясь я не говаривала на собраниях, а тут не могу промолчать. Самую нашу жизнь немец нарушить хочет. Бить его надо. Бить насмерть, чтоб и ног не унес с земли нашей. Мое слово к вам, бабы! Мужья и сыновья наши воевать уйдут, а наше дело здесь план исполнять в точности. И будьте в надежде, товарищи: мы, ваши жены и сестры, своей работой вас не посрамим. Верно я говорю, бабы?
— Правильно!
— Верно! — раздался гул восклицаний.
Выступали еще и еще.
Слова всех были наполнены гневом и уверенностью в победе.
— Помните, товарищи, — сказал Луговой, закрывая митинг, — наша первая помощь фронту — трудом. Работать мы теперь должны упорнее и лучше.
Через несколько дней Василий Парамонов получил повестку о призыве в армию. Кроме него, в цехе призывалось еще шестнадцать человек.
Вручая Парамонову повестку, Юсупов сказал:
— Можешь идти, Василий Михайлович. Мало времени на сборы остается. Через два дня отправка.
— Доработаю смену, — ответил Парамонов, — не скоро теперь доведется снова за своей машиной постоять. С ней ведь тоже попрощаться надо.
Василий был горд тем, что получил повестку в числе первых на заводе.
Он стоял за машиной, привычными движениями обрабатывая кожу за кожей, а мысли его унеслись далеко. Он видел себя уже на поле боя перед каким-то безликим, но ненавистным ему врагом, и все существо его напрягалось в ожидании предстоящей схватки.
Неприметно для себя он крепко сжал в руках края кожи, опущенной под ножи, и, твердо нажимая на педаль, отрывисто повторял, стиснув зубы так, что желваки играли на его лице:
— Нет, шалишь… Не на таковских нарвался…
«За наше счастье, за счастье детей наших», — вспомнились ему слова Перова на митинге, и перед его глазами встал толстощекий, кудрявый, радостно улыбающийся Шурик, встречающий его на пороге с протянутыми ручонками.
И только тут как-то сразу отчетливо осозналось… «Сынки! Танюша! Надолго ли я вас покидаю, родные!..» Остро уколовшая боль предстоящей разлуки снова вызвала прилив ненависти к врагу, отрывающему его от самого дорогого: от веселого лепета Шурика, от нежных и горячих Таниных ласк, от этой машины, работая на которой заслужил он почет и уважение товарищей, от всего того, что называется счастьем человека.
Вечерний гудок прервал его мысли. Василий поразился: казалось, всего несколько минут прошло, как он, получив повестку, подошел к своей машине.
Василий остановил машину, тщательно обтер ее, сходил в кладовую, наполнил масленку и, заботливо смазав все детали машины, подвел к ней начальника цеха.
— Вот, Роман Михалыч, сдаю машину в полном порядке. Накажи, кто будет после меня работать, чтобы берег ее. А теперь до свидания. Кто знает, когда придется свидеться. Ну, не поминайте лихом.
— До свидания, Василий Михайлович. Ждать тебя будем, — ответил Юсупов и крепко пожал руку Василию.
У заводских ворот Василий встретил Сычева. Тот удивился.
— Что так поздно? С повестками все с обеда по домам ушли. И то времени мало, а каждому собраться да попрощаться надо.
— Вот и я прощался, Федор Иванович, с цехом, с верстаком и машиной.
Старик пристально посмотрел на Парамонова и, как-то особенно тепло улыбнувшись, сказал:
— Это правильно, Вася. Для рабочего человека это все родное.
Проводив приветливым взглядом Парамонова, Сычев не спеша зашагал в цех. Около гаража ему повстречался запыхавшийся Мишка Седельников.
— Прощевай, дядя Федор, — весело крикнул Мишка, поравнявшись с Сычевым, — вот уезжаю и я. — Он взмахнул небольшим белым листком.
«Повестка», — подумал Сычев.
— Ну, в добрый час, Михаил. Не посрами своего рабочего звания. За Родину идешь воевать.
На оживленном лице Мишки появилось выражение растерянности, и, глуповато улыбнувшись, он возразил:
— Не воевать я. Я завербовался, дядя Федор.
— Куда завербовался?
— В Северный порт. На строительство.
— С чего это ты так разом? — уже недружелюбно спросил Сычев.
— Нужда там в рабочих большая. Ответственное строительство.
— Что ж это тебя на ответственность-то только теперь потянуло? — еще строже спросил Федор Иванович.
— Вербуют. Стало быть, требуется на важное дело, — ответил Мишка, уклоняясь от пристального взгляда Сычева. Но тут же резко вскинул голову и, осклабившись, нагло глядя ему прямо в глаза, произнес:
— И при чем тут война, папаша? «Мы мирные люди, и наш бронепоезд стоит на запасном пути». Понятно?
— Гнида ты, — скрипнул зубами Сычев, — гнида! — И сплюнул в сторону Мишки.