В какой-то момент он наткнулся на интернет-форум солдатов морской пехоты, и с трудом сдерживая смех, читал ветку, где один новобранец спрашивал, есть ли такие учебные подразделения морской пехоты, после которых не последует перемещение в зону боевых действий. Морпехи отреагировали с присущей им откровенностью и сообщили новичку, что если он не хочет воевать, то морпеха из него явно не получится. И Холден ощутил внезапный прилив гордости, поскольку подумал, что очень хотел бы сражаться за свою страну, за Гри и своего ребенка, за лучшую жизнь. Более того, для него, чёрт возьми, это было бы огромной честью.
«Из меня получится настоящий морпех», — раздалось у него в голове с надеждой и гордостью.
И взяв с раковины свой мобильный телефон, он набрал номер с визитной карточки лейтенанта Джонса.
— Призывной пункт морской пехоты США. Джонс слушает.
— Сэр, это Холден Крофт. Мы уже встречались…
— Как твоя женщина, Крофт?
— Идет на поправку, сэр.
— Ну так, ура! Что ты надумал?
— Я не хочу ждать. Вчера вечером я много об этом прочитал, сэр, и хочу быть достойным стать одним из немногих. Я хотел бы встретиться с Вами завтра утром, перед своим отъездом в Западную Вирджинию.
— Ты уверен, сынок?
— Более чем, сэр.
— Тогда завтра в девять, Крофт. Призывной пункт Балтимора. Посмотрим, удастся ли сделать морпеха из звезды кулачных боёв.
— Спасибо, сэр.
— Увидимся завтра, Крофт.
Не так давно Майя ушла на работу, чтобы дать Гризельде возможность спокойно и без излишнего давления обдумать предложение Маклелланов.
По своей природе Гризельда была очень недоверчивым человеком. Она доверяла Майе — и Холдену — насколько у нее получалось доверять другим людям, но их и так было минимум, к тому же один из этих людей в ближайшем будущем исчезнет из ее жизни. Как справедливо заметила Майя, Гризельда даже от своей лучшей подруги скрывала своё прошлое, а если совсем честно, то и будущее с Холденом. Она забилась в своеобразную эмоциональную одиночную камеру, что делало невозможным практически любое движение вперед.
Но, может, Майя и права: может, пора Гризельде перестать считать себя брошенным ребенком, провинившимся подростком или никудышным взрослым. Холден ее простил, даже сказал, что своими действиями она непреднамеренно спасла ему жизнь. Может, настало время увидеть себя такой, какой ее видят Холден и Майя — умной и сильной. Умной и сильной. Эти слова показались ей такими хорошими, такими правильными, что она чуть не расплакалась, потому что если бы у нее была воля и стремление чем-то в этой жизни обладать, то именно этими двумя качествами.
Если она примет предложение Маклелланов и какое-то время бесплатно поживет в их квартире, она все же может им это возместить, занимаясь чем-нибудь полезным: каждое утро готовить Пру обед и присматривать за ней бесплатно по вечерам в выходные дни. Когда у нее не будет занятий, она могла бы отвечать на телефонные звонки в «Нянях на Девятой» или обучать новеньких девушек, которые ищут работу по уходу за детьми. К тому же, если она будет загружена работой, у нее не останется времени грустить по Холдену.
У нее сжалось сердце, и она непроизвольно поморщилась. Пока она здесь планирует увлекательную и полную надежд новую жизнь с роскошной бесплатной квартирой и колледжем, Холдену придется вернуться в Западную Вирджинию, чтобы вкалывать на ненавистной работе на стекольном заводе и заботиться о матери своего ребенка, которую он не любит. Не любит… И тут ей в голову пришла страшная мысль: а что, если совместная жизнь их сблизит? Что, если они с Джеммой посмотрят на малыша, которого они произвели на свет, и снова полюбят друг друга? Что, если Холден решит, что хочет создать полноценную семью с Джеммой и ребенком, и в его жизни нет места для Гризельды? Что если он никогда за ней не придет?
Умная и сильная.
Она смахнула слезу и, как смогла, сделала глубокий вдох, вздрогнув от пронзительной боли в груди. Потому что как бы сильно она ни любила Холдена, ей все равно нужно устраивать свою жизнь, получать образование, найти себе применение, писать сказки, помогать другим. Нет, полюбить она больше никого не сможет, потому что умрёт с именем Холдена на ее губах. Но все-таки у нее еще может быть нормальная жизнь. После всего того, через что ей пришлось пройти, она заслужила право на нормальную жизнь.
От этой мысли у нее захватило дух, и глаза наполнились слезами.
Она заслужила право на нормальную жизнь.
Долгие годы Гризельда убеждала себя в том, что после того как она заставила Холдена залезть в грузовик и бросила его на берегу Шенандоа, не достойна ничего хорошего. Она заслужила все эти гнусности и мерзости, что с ней произошли. Но теперь, исцелённая силой его любви и великодушия, она начала себя прощать. И прямо здесь, прямо сейчас, она разрешила себе стремиться к счастливой жизни, которую, как заметила Майя, Сабрина Маклеллан преподносит ей на чертовом блюдечке с голубой каёмочкой.
Она всегда будет любить Холдена.
Ей всегда будет не хватать Холдена.
Но пока у нее нет возможности быть с ним, она будет жить и постарается стать счастливой. И когда-нибудь — хотелось бы надеяться, что когда-нибудь — они снова будут вместе.
Дверь в палату скрипнула, Гризельда подняла глаза и увидела, как вошёл Холден. Его тёмно-русые волосы блестели и были аккуратно причёсаны, уголки его губ — его прекрасных губ, которые с такой страстью и нежностью ласкали ее в охотничьем домике, — приподнялись в выжидательной ухмылке. Приблизившись, он вытащил из-за спины букет цветов. Они были в основном желтыми и лиловыми, как полевые цветы на той поляне, где она снова влюбилась в него, раз и навсегда. Когда он протянул ей букет, она скользнула взглядом по его руке и увидела там изображение своего лица, а рядом с ним — буквы «Х+Г», въевшиеся в его кожу и окрасившие ее в черный цвет. Её инициалы. Её лицо. У него в груди бьётся её сердце. А у неё в груди — его.
Не сводя с него глаз, она взяла у него цветы и с удовольствием вдохнула их аромат. Гризельда не знала, когда снова увидит его после сегодняшнего дня, и помимо безмерного удовольствия от его присутствия, почувствовала острую необходимость запомнить каждую украденную секунду, чтобы жить ими, когда они снова расстанутся.
Казалось, он всматривался ей в лицо, медленно изучая его, а когда останавливался на ее глазах, щеках, губах, она чувствовала в его взгляде жар и нежность.
— Я люблю тебя, — произнес он.
— Я тоже тебя люблю.
— У меня есть время до восьми утра.
— Это больше, чем я ожидала.
Он был таким высоким и потрясающе красивым. Она знала, как он мог любить, как двигался, когда занимался с ней любовью, каким мог быть нежным, несмотря на всю свою силу. В крепком, сильном мужчине с татуировками на обеих руках, в рванных джинсах и футболке было очень сложно разглядеть того веснушчатого, белокурого мальчика, который много лет назад вызвался пойти с ней в магазин.
«Я т-т-тоже п-пойду»
Сколько им пришлось пройти вместе, а потом врозь.
Сколько еще им придётся пройти врозь, прежде чем они снова будут вместе.
— Можешь подвинуться? — спросил он, подойдя к кровати.
Очень медленно она подалась в сторону и освободила ему немного места.
— Как твои ребра?
— Болят.
Он скользнул на кровать рядом с ней, обнял ее, и она растворилось в нем всем своим телом.
— Что утром сказал доктор? Сколько ты ещё здесь пробудешь?
— Я смогу уехать уже послезавтра. Отек в голове значительно спал, но врачи хотят, чтобы еще две ночи я провела под наблюдением, а перед выпиской сделала еще одно МРТ, — она посмотрела на него. — Я беспокоилась о счетах за лечение. У Джоны почти ничего не было. Чтобы оплатить счета мне пришлось бы претендовать на наследство его родителей, но я подумала, что это неправильно. Но потом оказалось, что Маклелланы обо всем позаботились.