Если посмотреть на географическую карту Средней Азии, легко увидеть, что юг Таджикистана — Афгано-Таджикская депрессия — представляет собой своеобразную ловушку для ветров, дующих из огромных среднеазиатских пустынь. Эти ветры, подхватывая мириады мелких пылевых частиц, переносят их на огромные расстояния. Кто жил или побывал в Средней Азии, хорошо знают, как часто пыльная пелена скрывает от глаз даже близлежащие горы, а тонкая лёссовая пыль покрывает домашние вещи. Недаром хозяйкам каждый день приходится вооружаться тряпкой.
В Южном Таджикистане такие пылевые бури называют «афганцами». Забавно, что по ту сторону Амударьи их называют «боди шурави» («русский ветер»).
Попадая в Афгано-Таджикскую депрессию и не имея возможности прорваться через высокие горы, пыль оседает здесь словно в ловушке, и именно поэтому в этом регионе накопились огромные толщи лёссов — до 200 м. Наряду с китайскими это самые мощные лёссы в мире. Во многих местах лёссы сменяются древними погребенными почвами, затем вновь идут слои лёссов и снова — почвы. Как слоеный пирог! Такую ритмику мы видели и в Ко роле во. Но как различны здесь мощности! Там весь плейстоцен вмещается в 12 м, здесь мощность лёссовой толщи плейстоцена равняется 90—100 м. Там промежутки лёссовидных суглинков между древними почвами имеют толщину всего в 20—40 см, а палеопочвы лишь немного превышают эту цифру, здесь промежутки между палеопочвами достигают иногда 15—18 м, а погребенные почвы имеют толщину около 3 м. Лёссы в Южном Таджикистане имеют желтовато-палевый цвет по всему разрезу, а почвы отличаются красновато-бурым цветом и очень хорошо видны даже издалека. Возраст самых нижних почв достигает 2 млн. лет. Перспектива поиска древнейших, а может быть, и баснословно древних палеолитических культур в Южном Таджикистане прямо-таки отличная! Но… от теории до практики не всегда один шаг. Немало еще придется приложить сил и стараний. Нужна и самая тривиальная удача, чтобы перевалить за миллион лет.
Изучение «лёссового палеолита» в Южном Таджикистане для нашей археологии совершенно новое дело. Все здесь было впервые — и специальное исследование образования и характерных свойств лёссов, и почвоведение как обязательная часть подготовки археолога к раскопкам, и углубление наших знаний о четвертичной истории края. Ведь до начала этих работ приходилось сталкиваться лишь с памятниками последних ста тысяч лет. Теперь же речь шла об отложениях, приближающихся к миллиону лет.
Мне очень повезло. Обычно археологу самому приходится организовывать исследования своей стоянки специалистами смежных наук. Тут не только трудности чисто организационного плана, надо еще и заинтересовать товарищей другой специальности. Да еще найти возможности оплатить необходимые анализы, что также очень даже не просто.
С лёссами мне ничего делать не пришлось. Все нужные исследования (стратиграфические наблюдения, термолюминесцентное определение абсолютного возраста, палеомагнетизм, палинология, анализ минералогического состава лёссов, изучение палеопочв и т. д.) были проделаны до меня для решения вопроса о возрасте палеопочв. Так что все было готово к моему приходу, и я лишь потом включился в группу специалистов. Нам вместе оставалось лишь уточнять имеющиеся данные.
Начиналось изучение лёссов для меня неожиданно. Много лет я работал на речных террасах в долинах и уже хорошо понимал, что более древних памятников, чем мустьерские культуры, здесь найти не удастся. А дальше начинались склоны водоразделов, возвышавшиеся над самыми верхними террасами на 200—500 м и более. Теоретически более древние ашельские культуры надо было искать там, но все попытки, стоившие, надо сказать, немалых усилий, заканчивались безрезультатно. Нельзя сказать, что я и мои друзья-геологи не знали о существовании древних палеопочв. Знали, но не могли представить, что эти почвы могут быть связаны с археологией. Не было такой идеи — и все!
И вот в один из жарких осенних дней сама судьба явилась ко мне в лице голубоглазого московского геолога Александра Андреевича Лазаренко. Он пришел ко мне в институт и положил на стол два камня. Их безошибочно можно было определить как обработанные человеком.
— Вот,— сказал геолог,— это из погребенной почвы. Они найдены непосредственно в ней, на глубине 64 метров от поверхности. А возраст этих камней по термолюминесцентному определению — 200 тысяч лет.
Долгая археологическая практика научила меня относиться недоверчиво к неизвестным пришельцам, даже если они принадлежат к славной когорте кандидатов наук.
Слишком часто приходится сталкиваться с энтузиастами, которым всегда не хватает критического взгляда на собственные открытия.
— А вы, случайно, не ошиблись? — деликатно спросил я.— Может быть, изделия находятся не в почве, а свалились откуда-то сверху и просто прилипли к ней?
— Фирма веников не вяжет! — солидно сказал геолог и величественно удалился, пообещав как-нибудь свозить нас в разрез Каратау и показать место, где были сделаны удивительные находки.
И вот за плечами 13 полевых сезонов раскопок лёссовых стоянок в Южном Таджикистане. Совершенно новая, абсолютно неизвестная область археологических исследований. Не очень часто выпадает археологу такая планида — начать работы на ранее совершенно неизвестном участке, быть в своем деле пионером. Мне довелось два раза испытать волнующую радость жизни первопроходца — первый раз работая на Восточном Памире, где в конце 50-х — начале 60-х гг. довелось открыть новую, самую тогда высокогорную в мире культуру каменного века, стоянки которой располагались на речных террасах и на поверхности. И вот второй раз — в работе с «лёссовым палеолитом».
В такой работе имеется немало радостей. Ты идешь первым, ты открываешь нечто ранее совсем твоей науке не известное. Это вызывает повышенный интерес твоих коллег и журналистов — ты на коне! Но и трудностей тоже немало. Нельзя опереться на чей-то опыт, на чьи-то апробированные наукой методы и приемы, надо их искать самому, надо разбираться в дебрях смежных дисциплин, вырабатывать единственно правильное направление поиска.
Чему пришлось научиться за эти годы? Ну, во-первых, своеобразному скалолазанью — движению по лёссовым склонам. Это дается не всем одинаково и не всем легко. Совсем как у В. Высоцкого:
Хорошо еще, когда от напряжения, а не от страха! Бывает и такое, особенно на некоторых участках. Ведь до подножия разреза — 30, 40, 60 м, а то и более.
Затем — терпению. Правда, археологу терпения не занимать, раскопки любой стоянки требуют бездну терпения. Но на лёссовых стоянках — особенно. Прежде всего, приходится преодолевать мощную и очень твердую толщу лёсса, прежде чем доберешься до поверхности исследуемой палеопочвы. И чем глубже входишь в склон, тем толща лёсса больше. Например, на стоянке Каратау I мы прошли в глубь склона 15 м, и толща лёсса составляла столько же, на стоянке Лахути I — соответственно 15 и 14 м. Попробуйте их пройти лопатой. А о применен™ машин тут не приходится и думать — кто согласится работать на краю обрыва, на склоне, превышающем 45—50°, на плотном «каменном» лёссе, который не всякому бульдозерному ножу поддастся.
Пришлось с головой влезть в совершенно новую для себя науку — палеопочвоведение. Нужно разобраться, в какой части почвы лежат орудия. Ведь оказалось, что почва сама по себе очень сложный организм и особенности ее строения соответствуют разным климатическим условиям в древние времена. Кроме общего представления, что лёссы накапливаются в условиях относительно холодного и сухого климата в эпохи оледенений, а почвы образуются в условиях влажного и теплого климата межледниковья, есть возможность более тонких климатических градаций внутри самой почвы.
Всего сейчас в Южном Таджикистане на сравнительно небольшой площади известно более 30 точек с находками орудий палеолита, непосредственно включенных в погребенные почвы (палеопочвы). Наиболее древние находки связаны с 11 и 12 палеопочвами. Их возраст определяется общим стратиграфическим положением и палеомагнитными данными в 800 тыс. лет. Самые молодые, найденные в 4-й почве, по данным стратиграфии имеют возраст 70 тыс. лет. Наибольшее же количество находок встречено в 6-й (200 тыс. лет) и 5-й почвах (130 тыс. лет).