— Не ждала я от тебя, — обиженно произнесла она по-татарски.
Они подходили уже к землянке.
Мунира с отчужденным лицом рассказала, что Кашиф окончил жизнь позорно. Он уехал на фронт — конечно, не по своему желанию. И когда он, подлец, поднял руки перед врагом, его пристрелили свои же.
На короткое мгновение Галим перенесся в далекий 1941 год, когда они, семеро моряков с погибшей лодки, пройдя через Норвегию и северную Финляндию, двигались на соединение со своими частями. Ему вспомнился невзрачный человек с чайником, которого он застрелил при попытке перебежать к гитлеровцам.
— Презренные трусы всегда так кончают… — И Урманов закурил папиросу, рассеивая дым рукой, как будто отгоняя прочь все прежние сомнения.
— Ну, еще что у тебя на душе? Выкладывай уж все, — сказала Мунира. — Горькое лучше сразу выпить, чем цедить по капельке.
Галим откровенно признался во всем, что его мучило в эти годы их разлуки. Мунира положила ему руку на плечо и с улыбкой сказала:
— Сколько же черных сомнений было у тебя на душе, Галим! Хорошо, что ты сбросил с себя наконец этот груз…
В этот вечер Мунира позвала Галима в свою землянку. Впервые он побывал в ее светлой и довольно уютной, с двумя походными кроватями и маленьким столиком, комнатке, с портретами на стене, с марлевой занавеской и полевыми цветами в снарядной гильзе.
Соседка Муниры, тоже врач, дежурила. Они сидели вдвоем и перебирали в памяти дни школьной юности, своих потерянных друзей.
Совсем недавно, выдавая нашивки раненым, Мунира разговорилась со связистом Шагиевым, который служил в одном батальоне с Лялей на Волхове. Во время прорыва блокады Ляля пропала без вести, ее не нашли ни среди раненых, ни среди погибших.
Это известие потрясло Галима до глубины души. Он так разыскивал Лялю на Волхове, но безуспешно. Оказывается, они были почти рядом, а вот встретиться не пришлось. Так же разминулся он тогда и с Мунирой.
— Как-то не верится, что после войны вернемся в Казань и больше никогда не увидим ни Хаджар, ни Ляли, — горестно вздохнула Мунира. — Сердце щемит, когда вспомнишь, как мы втроем ходили с песнями но берегу Кабана, как катались на лодке. Каждая улица будет напоминать о них…
Прошло еще несколько дней. Многие раненые, лежавшие в медсанбате, выписались. Вскоре и Казарьяка перевели в тыл. Галим одиноко бродил по просторной палате-землянке. Ему не терпелось поскорее вернуться в свою роту. Рука уже почти зажила. Вчера в лесу он сделал два выстрела, и обе пули попали в цель. Приходил Шумилин, рассказал о больших приготовлениях в дивизии. В медсанбате плотнее ставили койки, приезжали какие-то комиссии. Пригнали много крытых автомашин.
Весь день лил дождь. Галим томился в одиночестве. Мунира ушла в подразделение проводить занятия с санитарами. Вернувшись уже вечером, она сняла мокрый плащ и направилась к Галиму.
— Скучаешь?
На ее волосах, на раскрасневшемся от быстрой ходьбы лице блестели мелкие капельки дождя.
— Нет ничего хуже скуки от безделья! — Галим просительно взял ее за локоть.
Мунира ласково сказала, что утром еще раз посмотрит руку, и может, выпишет его.
Галим привлек ее к себе. Мунира доверчиво прижалась к нему головой. Галим поцеловал ее мокрые волосы. Не поднимая глаз, Мунира погладила своей влажной рукой жесткую щеку Галима…
Выписавшись из медсанбата и простившись с Мунирой, Урманов вышел на большак, ведущий к переднему краю. Еще недавно совсем глухая, дорога в лесу теперь кишмя кишела народом. Беспрерывным потоком двигались колонны автомашин, замаскированные молодыми елками и березовыми ветками. Они сворачивали куда-то вправо и влево, где раньше и дорог-то не было. Шла артиллерия, катили самоходки, двигались замаскированные зеленью танки. Сновали «виллисы», мчались амфибии. А по обеим сторонам шагали пехотинцы, молодые загорелые ребята, с гвардейскими значками на груди. Сразу было видно, что хотя они и не здешние, но чувствуют себя уверенно на своей земле.
— Вот они, знаменитые карельские леса! А воздух-то какой! Прямо будто на курорте, — сказал кто-то из гвардейцев.
«Значит, скоро, скоро», — подумал Урманов и, шагая все быстрее, свернул на тропу, которая напрямик вела в дивизию. Здесь было тихо, на деревьях пели невидимые птицы, под ногами сверкали лужи.
Неожиданно показался старший лейтенант Осадчий. Галим начал было официальный рапорт.
— Выздоровел? — перебил его Осадчий.
— Вполне здоров, товарищ старший лейтенант.
— Отлично. Начинаются горячие денечки, брат. Иду от генерала. Есть приказ покончить с финскими фашистами!
Подходя к землянке, где размещались его бойцы, Урманов услышал доносившееся оттуда пение. Как всегда перед боями, бойцы собирались вместе и пели хором, но приглушенно, не полным голосом, и песни звучали иначе, как-то проникновеннее, чем обычно.
Урманов стремительно вошел в полусумрак землянки. Бойцы, лежавшие на нарах и увлеченные песней, не сразу заметили его. Он забрался в свободный угол, и, когда смолкли все, раздался его тенор:
…Под вечер двадцатого июня был зачитан боевой приказ.
— Друзья мои, в ста километрах от Свири — моя родная деревенька. Мы будем драться за освобождение моей семьи, — обнимал ефрейтор Дудин товарищей, и глаза его при этом подозрительно поблескивали.
В этот вечер семь бойцов принесли Шумилину заявление о принятии их в партию.
— Коммунистом хочу идти в бой, товарищ парторг, — сказал Галяви Джаббаров, передавая Шумилину заявление и рекомендации. — Красиво не смог написать, но написал, что чувствую. За это ручаюсь головой.
— А это самое важное, товарищ Джаббаров. В партию не за красивые слова принимают.
Джаббаров был тщательно выбрит, из-под чисто выстиранной гимнастерки виднелся белый подворотничок. Ремень подтянут, сапоги начищены до блеска. Пилотка сидела на голове с особым шиком, как у девушек из медсанбата.
— Могу ли я уже сейчас считать себя коммунистом? — торжественно и серьезно спросил Джаббаров.
— Хорошо, я буду считать тебя коммунистом, — не сразу ответил парторг.
Джаббаров ушел успокоенный, с высоко поднятой головой.
«Чистыми и благородными становятся люди в боях», — подумал Шумилин, глядя на его твердую, уверенную походку.
Вскоре разведчики старшего лейтенанта Осадчего разместились в глубоких траншеях, тянувшихся до самой Свири. Саперы протащили по ним лодки к реке. Артиллеристы, выкатив орудия на самый берег, установили их на прямую наводку. В подземных укрытиях приглушенно гудели моторы.
Стояла ночь, но было светло, почти как днем. Из траншеи, если приподнять голову, видна была Свирь. Здесь она раскинулась широко, на шестьсот — семьсот метров, спокойно неся холодные воды к Ладоге.
В эту ночь на всем протяжении Свири, от Онежского до Ладожского озера, шли последние приготовления. Свирь будет форсироваться одновременно во многих местах. Главный удар должен быть нанесен в районе древнего города Лодейное Поле.
В пустом блиндаже Шумилин собрал коммунистов разведподразделения.
— Собрание парторганизации разведки объявляю открытым. Президиума выбирать не станем. Слово предоставляется старшему лейтенанту Осадчему.
Сидевший рядом с Урмановым Осадчий встал и, сунув большие пальцы рук за пояс, заговорил неторопливо, с мягким украинским акцентом. Коротко он объяснил, как должны действовать разведчики при форсировании Свири и какова последующая задача после захвата плацдарма.
— Разведчики пойдут, как всегда, впереди, — продолжал Осадчий свое небольшое наставление. — Не за будьте, основная задача разведчиков в наступлении — быть глазами и ушами дивизии. Слепого да глухого, пусть он будет богатырской силы, может побить даже карлик. Поэтому всегда думайте о дивизии. Если мы будем действовать в отрыве, погоды не сделаем, а вред можем наверняка принести, В горячке боя мы иногда об этом забываем. А это надо не только самим знать, но и другим разъяснять. И последнее: все добытые сведения немедленно передавать командиру. Запоздалому сообщению — грош цена.