Оба почему-то улыбнулись, потом встали, поцеловались трижды и опять сели.
Через несколько минут новые приятели дружески попивали «ерофеич»…
Вскоре «ерофеич» так раззадорил Яковлева, что он вступил с Лубенецким в самый дружеский и откровенный разговор. Приказным шуточкам его конца не было.
В свою очередь, подвыпив, и Лубенецкий сделался более сговорчивым. Он настолько развеселился, что даже начал рассказывать о своих любовных похождениях в Париже и Варшаве.
Слушая его, Яковлев почмокивал губами и восклицал:
— Ах, черт побирай, неужели?
— Честный человек! — уверял Лубенецкий.
— Вот распроканалья-то! — облизывался Яковлев. — Вот бы мне такую паненочку!.. Просто, кажется бы, в линейку для нее растянулся.
— Будто?
— Ей-Богу!..
— Гм…
Лубенецкий на минуту задумался.
— Я ведь, брат, откровенно говоря, — болтал Яковлев, — на этот счет — у какой дока!.. Право слово!.. Я, брат, люблю хорошеньких… вот как люблю — отдай да мало!..
— Что ж, за этим дело не станет.
— Как так?
— Да очень просто.
— Однако?
— Ты видел другую-то?
— Какую другую?
— Что с Грудзинской приехала?
— Не рассмотрел, признаюсь.
— Очень жаль.
— Что так?
— Славная девочка.
— А?
— Право!
— Что ж она?
— Да что!.. Уехала, брат…
Яковлев сдвинул брови.
— Быть не может! Я об этом не знаю!
— А разве ты обо всем знаешь? — спросил с некоторой иронией Лубенецкий.
— Обо всем, — отрезал Яковлев, которому почему-то не понравился тон Лубенецкого.
— Вот как! — прикусил губу Лубенецкий.
— Да вот как! — протянул Яковлев. — Я вот даже знаю, что у тебя за пазухой… У тебя за пазухой — пистолет!
— Пистолет?
— Да.
Лубенецкий принужденно рассмеялся и, помолчав, проговорил:
— Совершенно справедливо. Но что ж из этого?
— Ничего. Только, как видишь, я отчасти пророк.
— Да, да, пророк, вижу, — смеялся Лубенецкий. — Но ведь и я тоже пророк.
— Ты?
— Я.
— Ого!
— Я вот, например, также знаю…
— Что также?
— Что у тебя тоже пистолет… но только — в левом кармане.
Яковлев вытаращил глаза на Лубенецкого и вдруг захохотал.
Захохотал и Лубенецкий.
— А ведь, однако, мы с тобой того!.. — смеялся, как сумасшедший, Яковлев…
— Да, мы с тобой того… — отвечал, также смеясь, Лубенецкий.
— Знаешь что, Федор Андреевич, — успокоился немного погодя Яковлев, — меня очень и очень даже радует то, что я в тебе нашел. С каждой минутой я убеждаюсь, что я с тобой далеко пойду. Как там хочешь, верь ты мне или не верь, но с этой минуты тебе опасаться меня нечего. Со своей стороны, я тоже опасаться тебя не буду. Мы, как я вижу, всегда будем настороже и в то же время беспечны, как дети. Это будет нам лучшим ручательством друг за друга. Так ли я говорю, почтеннейший Федор Андреич?
— О, совершенно так! — воскликнул искренним тоном Лубенецкий.
— В таком случае пройдемтесь еще по «ерошке». Благодаря ему мы, кажется, поняли друг друга.
— О, еще как поняли!
— Ну, а насчет полечки, — прищурился Яковлев, — ты уж меня, Федор Андреевич, пожалуйста, не оставь. Ублаготвори.
— Будь покоен, — ответил лаконически Лубенецкий, — ублаготворю. На днях же, как-нибудь увидишь ее. Я познакомлю тебя с ней.
— Друг! — воскликнул Яковлев и, встав, облобызал Лубенецкого.
После этого они снова принялись за «ерофеича», благодаря которому, по словам Яковлева, они поняли друг друга.
За «ерофеичем» новые друзья просидели вплоть до вечера…
Вечером, когда в кофейне Лубенецкого зажглись огни, Яковлев был совершенно пьян.
Тупо и бессмысленно посматривая на сидевшего против него довольно подвыпившего, но еще бодрого Лубенецкого, сыщик только и твердил:
— Славный ты малый, Федюша, хотя и преотменная каналья!.. Люблю тебя, верь мне!.. Мы с тобой далеко пойдем!.. Впрочем, и «ерошка» у тебя хорош!.. у как хорош!..
Действительно, «ерошка» был хорош у Лубенецкого, ибо этот «ерошка» вскоре совсем одолел Яковлева, невзирая на то, что сыщик нередко выпивал по два и даже по три полуштофа пеннику в один присест и оставался, что называется, «ни в одном глазу».
Сыщик, наконец, заснул, облокотившись обеими руками на стол, за которым он сидел, и даже начал довольно громко всхрапывать.
Лубенецкий сидел некоторое время, делая вид, что он совершенно ничего не замечает. Потом, когда всхрапывания Яковлева превратились в целый поток завываний, Лубенецкий встал, сильно пошатываясь, и любезно тронул Яковлева за плечо.
— Послушайте, — говорил он несвязно, — послушайте, Гавриил Яковлевич, вы бы лучше шли, душа моя, и легли на оттоманку; на оттоманке лучше. Право, на оттоманке лучше — мягкая, длинная… Послушайте…
Яковлев, однако, ничего не слушал и спал, что называется, как убитый, вздрагивая по временам всем своим телом.
Лубенецкий постоял некоторое время над ним, с особенным вниманием при матовом свете лампы вглядываясь в край его красного, бугреватого лица, который выглядывал из-под руки, и, проговорив тихо: «Спит, пусть его спит», осторожно вышел в соседнюю комнату.
Яковлев спросонья промычал что-то, быстро почесал у себя затылок и снова заснул.
Через минуту вместе с пани Мацкевич Лубенецкий снова вошел в комнату.
— Пани Мацкевич, — обратился он к ней, говоря наподобие сильно подвыпивших, — пусть этот господин, — заметь, это мой лучший друг, — спит здесь. Пожалуйста, не тревожьте его и постарайтесь, чтобы в кофейне, когда он будет спать, было все тихо и спокойно. А в комнату, Боже сохрани, никого…
— Добже, пан, — ответила пани Мацкевич совершенно безучастно.
— Ну, то-то же, — сказал Лубенецкий внушительно и вышел.
Тихо притворив за собой дверь, вышла за ним и панна Мацкевич.
Яковлев остался один.
Некоторое время он продолжал всхрапывать, как тяжело спящий, потом храп его делался все тише и тише и, наконец, совсем прекратился.
Сыщик, не поднимая головы, открыл глаза, которые при матовом свете лампы казались какими-то оловянными, хорошо вычищенными выпуклостями, и начал воровски смотреть то в одну, то в другую сторону.
В комнате было тихо и таинственно. Лампа кидала на все какой-то странный, сказочный полусвет. Купол был темен.
Яковлев встал и, оглядываясь, прошелся по комнате. Потом он подошел к двери и несколько мгновений постоял у нее. За дверью было тихо. Казалось, в кофейне не только никого не было, но даже все вымерло.
— Гм, хитер, жид проклятый! — буркнул Яковлев себе под нос и уставил глаза в купол. Темный купол казался таинственным зевом. Несколько мгновений Яковлев не отрывал глаз от купола. Глаза его в это время то быстро расширялись, то быстро суживались. После этого он начал ходить у стен. Стены были обиты тонким ковром. Яковлев слегка постукивал в стены и прислушивался. Видно, стены не дали ему желаемого ответа, потому что он, походив, сел и проговорил недовольным тоном:
— Все шито и крыто. Наружных улик — ни на грош. Ах, жидовская образина! Право, не ожидал, что он настолько умен и ловок. Утром нынче, при встрече, он показался мне куда глупее, особенно тогда, когда он, струсив, хотел ухватить меня за горло. И ведь еще какая бестия! Тоже пьяным прикинулся… и как, поди, ловко… точно и в самом деле пьяный… Экой, черт мазаный, право!.. Досадно даже… Впрочем, время еще не ушло, — обнадеживал себя сыщик, — я еще с ним потягаюсь… Да и дурак я, право… с налету все захотел устроить… очень нужно… Как будто для меня мало еще времени впереди… А хитрый малый, нечего сказать! — покачивал он головой. — Люблю таких, право, люблю… Малый хоть куда, отменный малый… с таким и потягаться — не замараешь себя… Честь и слава тебе, свиное ухо! А все-таки я тебе, милейший мой, какую-нибудь «кулаверию» да подведу, уж вот как подведу — пальчики оближешь… А теперь покуда я буду с тобой отменным другом и товарищем… Однако где же он теперь? Уж наверное не в кофейне… О, это мы сейчас узнаем!..