Кажется, они были совершенны, все движения ее и позы. А Вера Георгиевна по-прежнему была недовольна. Без умолку она осыпала свою ученицу упреками. Вот опять она ударила ладонью о ладонь: стоп! Тихо… Смолк аккомпаниатор… Опять опустилась на всю ступню танцовщица, виноватая, неуклюжая, с устало опущенными, как будто слишком длинными руками, с толстыми, некрасиво задранными вверх носками матерчатых балеток.
— Мажешь! Торопишься! Что с тобой, Наташа? Сделай милость, доводи движения до конца! Следи за собой хорошенько… Начали!
Наташа тряхнула головкой, перехваченной синей лентой, и в который раз, поднявшись на пуанты, преобразилась из простенькой, совсем обыкновенной девочки в принцессу Аврору.
Так в продолжение часа репетировался танец, рассчитанный на какие-нибудь три минуты.
Дверь класса была наполовину застекленной, и из коридора, таясь, подсматривали за ходом репетиции другие ученики и ученицы. Вскоре к ним присоединился и Кузьма. За сорок лет многого насмотрелся он в этих стенах. Он помнил дебюты лучших мастеров русского классического балета с начала нынешнего века. Он старился вместе с ними и, вместе с ними радуясь или горюя, делил их победы и поражения. Опытным взглядом следил он теперь за первыми пробами юной танцовщицы.
И вот репетиция окончилась. Исполнители, обтираясь полотенцами, дослушивали последние на сегодня замечания балетмейстера и педагога.
Вера Георгиевна выразила недовольство, что у одного молодого артиста бывает иногда тревожное выражение лица, другого она пожурила за суетливость в поддержке, а суетливость кавалера не столько помогает танцовщице, сколько беспокоит и затрудняет ее…
— А тебе, Наташа, вот что я скажу: балерина без выразительной улыбки — не балерина! Изволь улыбаться живо и искренне. Улыбайся так, чтобы я видела Аврору — счастливую, торжествующую юность!
— Вера Георгиевна, если бы вы знали… У меня нога в кровь стерта.
— Нога? В кровь? Ну и что ж? Сочувствую, девочка, но все равно… Где она у тебя стерта?
— Как же «все равно»… когда на самом сгибе большого пальца стерта!
— Понимаю… Бывает… Ну что ж, и во время спектакля может случиться. Но если все-таки танцуешь, не вышла окончательно из строя, так живи, радуйся, сияй, улыбайся…
Наташа и все четыре ее партнера рассмеялись и, подобравшись ближе к артистке, стали перечислять всевозможные испытания, какие приходится им сносить. Вера Георгиевна слушала молча, по временам кивала головой, — да, верно, совершенно верно, все это ей отлично известно…
— И все-таки, — прервала она затянувшиеся жалобы, — извольте улыбаться! И никто не должен знать, что скрывается за вашей улыбкой: пальцы, стертые в кровь, суровая каждодневная тренировка, или вот эти ваши мокрые полотенца, или что другое… Улыбка, — и старая артистка говорила теперь с особой значительностью в голосе, — наша улыбка — это венец огромного труда в искусстве!
Она ласково потрепала Наташу по еще влажному плечу, посоветовала, что делать со ссадиной на пальце, когда она вернется домой, поклонилась и ушла, забыв на спинке стула пуховый платок.
Поднялся и аккомпаниатор, стал собирать ноты. Тут вошел в комнату Кузьма. Жестами упрашивая всех оставаться на своих местах, он сказал:
— Минуточку! Послушайте, что я вам скажу…
И так любили здесь старого дядю Кузьму, почтенного сторожа, хранителя всей истории и всех легенд балетного искусства, что с почтительностью дожидались его замечаний.
— Помню, как Вера Георгиевна танцевала в первый раз «Спящую»… Ты слушаешь, Наташа?
— Да, да, конечно, дядя Кузьма.
— Как сейчас помню… А глядел я на тебя из-за двери… Все бы ничего, да кончик не тот!
— Кончик? — удивилась Наташа. — Какой кончик, дядя Кузьма?
— Самый последний. Ты так и скажи Вере Георгиевне… А хоть и сам скажу ей, все равно. Вот это место… Ту-ту-ту-ти, ту-ту! — пропел он, как мог, финальные такты. — Не тот кончик! — стал объяснять Кузьма Наташе и ее четырем кавалерам. — Ты вдумайся, рассуди: чего добивается вот этот самый молодой человек, вот этот называемый принц? Он, конечно, тебя и так водит и этак — и на «рыбку» тебя с лету ловит, и на турах поддерживает, и вокруг пальца своего обводит… У него, одним словом, разные подходы, а интерес один, думка такая: как бы тебя, молодую и прекрасную принцессу, от всех других женихов на себя перетянуть!
Молодой артист, занятый поддержкой танцовщицы в последних тактах, согласился:
— Правильно, дядя Кузьма.
— А она, между прочим, кто такая? Она же еще совсем девочка, а никакая не невеста! Она на вас, на всех четырех, ноль внимания, фунт презрения. Ей бы только с вами поиграть — и весь разговор.
— Верно, верно, дядя Кузьма! — согласилась и Наташа.
— Так какое же ты имеешь право в последнюю минуту глядеть на него так, будто обещаешься ему, вроде вот-вот предпочтение ему сделаешь? — сурово спросил он и даже ногой топнул. — Девочка ты, девочкой и оставайся!
В это время Вера Георгиевна вернулась в класс за забытым платком.
— Никакого предпочтения! Одна шалость!.. Ясно? — убеждал Кузьма, еще не замечая артистки. — Так и Вера Георгиевна, как сейчас помню, танцевала это самое в пятнадцатом году…
— Ой, Кузьма! — смеясь, прервала его артистка. — Что вы на меня тут наговариваете? Неужели я такая старая?
— Как сейчас помню, Вера Георгиевна. Вы мне тогда еще контрамарку пожаловали…
— Да нет же, дорогой, нет! — говорила она, набрасывая платок себе на плечи, и совсем по-молодому блестели, искрились от смеха ее глаза. — Ужасно вы меня старите! Это было вовсе не в пятнадцатом году, а… в шестнадцатом!.. В шестнадцатом, Кузьма! В шестнадцатом!
А в садике, уже давно потемневшем, два мальчика по-прежнему сидели на скамье.
Ветер стих, зато падал снег. Ребята успели уже и поссориться и помириться, одно время совсем продрогли и ради тепла погонялись друг за другом, боролись, играли в снежки, потом снова уселись на скамье и затихли.
На плечи и колени им оседало все больше снегу, и лень было его смахивать.
— Какой там чудак за роялем сидит? Подумай! — сказал Толя. — Сколько мы здесь ждем, а он все одно и то же играет. И какими-то кусочками… Будто сыграет чуть и сейчас же уснет, потом очнется, опять пошевелит пальцами и опять задремлет…
— Как это называется? Вот то самое, что он играет… ты сказал…
— «Спящая красавица».
— Это из сказки, что ли? Про заколдованное сонное царство?
— Ну да… А хорошо, когда падает снег! Верно? Сразу уютно становится и как будто теплеет.
— Хорошо… Но, может быть, так и надо, урывками, играть? А? Раз про сонное царство?
— Слушай, Алеша! Пойдем! Что зря упрямишься? Пойдем домой!
— Еще десять минуток… Последние десять минут — и поедем.
— Все равно ты не разберешь теперь, в темноте, она или не она.
— Разберу… Сразу разберу, хоть какая хочешь тьма!
Алеша не ошибся.
Он никогда не видел Наташу в зимнем — в кожаной шапочке, отделанной серой мерлушкой, с маленьким чемоданчиком в руке, — но узнал ее тотчас, едва она показалась из-за тяжелой двери подъезда, в сопровождении толпы взрослых, нарядно одетых людей. Сколько их, мужчин в шубах с дорогими воротниками, бобровыми и котиковыми, — один, два, три, четыре, пятеро мужчин! Вот все вошли в садик, двинулись мимо. Наташа заметно прихрамывала. Свет далекого фонаря упал ей на лицо. Это продолжалось одно мгновение. Но Алеша успел заметить — она болезненно морщилась и даже прикусила губу. Что такое? Почему она хромает? Один из спутников взял ее под руку. Все уходили дальше, дальше по узенькой дорожке меж сугробами садика.
— Ну! Что же? — шепнул Толя, глядя тревожно на удаляющиеся спины. — Или это не она? Алеша! Она?
— Она.
— Ну, так что же ты? Позови! Столько времени зря сидели… Покличь!
Алеша сидел недвижно на скамье и молчал.
— Наташа! — крикнул тогда Толя. — Наташа! — позвал он еще громче, с умоляющими, точно на помощь зовущими нотками в голосе. — Наташа! — взывал он тревожно, ловя последние мгновения, когда вся группа была уже далеко под сводами ворот и вот-вот должна была исчезнуть за чугунной калиткой…