— Ты прав, Ярый, — сквозь звон в ушах донёсся до Вольги голос воеводы. — Такое коварство на Руси не забывается! Нынче же ночью накажем печенегов. Пусть знает Тимарь, что в Белгороде нас достаточно, чтобы проучить находников!
Чьи-то сильные руки взяли Вольгу за плечи и подняли с помоста. Он открыл глаза — перед ним отец Михайло: лицо как из серого камня выточено, только глаза блестят, будто к ним сквозь плотные веки пробивается трудная мужская слеза. И Вольга не сдержался — ткнулся лицом в кольчугу отца и горько заплакал, сотрясаясь всем телом.
— Не плачь, Вольга, — утешал его отец Михайло. — Много смертей ещё придётся увидеть, пока будут стоять вороги под нашими стенами. Крепи своё сердце. Так надо.
Сеча во тьме
Они билися, рубились день до вечера,
А со вечера рубились до полуночи,
Со полуночи рубились до белóй зари.
Воевода Радко призвал белгородцев на сечу, и они откликнулись дружным согласием, как откликаются послушные сыновья на тревожный зов любимого родителя, если они с ним заедино душой и телом.
— Теперь сил набирайтесь, а ночью ударим на печенегов, — сказал воевода Радко.
Михайло, возвращаясь с торга, куда собирали их на недолгое вече[87] воевода и посадник, думал вслух:
— Сил набираться — так надо бы поесть досыта. А на столешнице у нас ныне не много брашны уготовлено.
— Не пора ли и нам… — заговорил было Антип, едва поспевая за широко шагавшим Михайлой. Кузнец, будто ударившись о дерево, резко остановился. Понял, что ратай говорит о своём коне. Не ответил. Так молча и вошли на своё подворье.
— Отче, позри, сколь мы ныне травы нарвали! То-то Воронку сытно будет!
Василько, сияя голубыми глазами, поспешил навстречу Антипу и Михайло. Вольга, Милята, обе дочери ратая и малый Вавила толклись у телеги, в которой заметно бугрилась высыпанная из торбы слегка примятая трава.
— Где брали? — Антип сурово сдвинул брови: в крепости такой травы давно уже нет. Сберегая коней до крайней возможности, люди выщипали всю зелень на крышах землянок и на внутреннем склоне вала.
Василько опустил голову. Вольга замялся было, переступил босыми ногами. Но не врать же родителям! Повинился:
— За частокол ходили мы. Нам Янко лестницу спустил. Они вместе со Згаром перешли за стену. — Помолчал малость Вольга, с надеждой посмотрел на взрослых, добавил смелее: — Да и не одни мы спустились в ров, и другие были поблизости, кто посмелее. Для нашего бережения Янко упросил дружинников с луками встать на помосте.
Антип сдержал беспокойный вздох: уже трёх белгородцев побили насмерть печенеги, подкравшись в дебрях трёховражья! Да несколько таких же неуёмных отроков стрелами тяжко поранили. Долго ли до беды? А и запретить как? Для ратая конь равноценен жизни. Самого себя как жизни лишить?
Михайло тяжело повернулся к Антипу, уронил без излишнего разъяснения:
— А ты говоришь… Идём в кузню, посмотрим готовое рукоделие. Снесём торговому мужу Вершку, поменяем на резаны. Резаны снесём на подворье посадника и возьмём брашны, чтоб сила была для ночной сечи. — И прошёл мимо отроков, не сказав слова укора.
Долго перебирал в кладовой воинскую снасть: щиты, наплечники, шеломы и кольчуги, сготовленные ещё до печенежского прихода под Белгород и пока ещё не потребовавшиеся для нужд белгородцев. Всё это он, как и прежде так было, хотел передать торговому мужу Вершку, а тот в Киеве продал бы, взяв себе за посредничество десятую часть вырученных кун и резан. Михайло умел и любил рукодельничать, но не умел продавать, спрашивать достойную цену за свой труд.
Снесли тяжкую поклажу на подворье Вершка и долго стучали в толстые ворота, пока старый холоп не отворил им. На высокое резное крыльцо вышел чем-то растревоженный хозяин, строго глянул на Михайлу, на обвешанного оружием Антипа, недовольно молвил, раздувая толстые щёки:
— Надумал же! Будто назавтра у меня обоз в Киев намечен.
— Нужда торопит, Вершко, — пояснил неурочный приход Михайло.
— Несите, не гнать же с подворья вас теперь, — уронил в усы Вершко и, не обернувшись к пришедшим, медленно прошёл к просторной клети в глубине подворья. Снял запоры, открыл дверь. Словно опасаясь, что Михайло и Антип подглядят его богатство, сказал сурово:
— Здесь, у входа оставьте. Дале снесут холопы. — Отвернувшись, долго перебирал серебро на широкой ладони, потом протянул кузнецу. Михайло прикинул плату, и румянец гнева выступил на смуглых щеках. Голос дрогнул, когда с трудом разжал стиснутые губы:
— Почто же так? Али товар негож?
— Время негоже, кузнец Михайло, время-то вон какое лютое. А вдруг возьмут нас печенеги? Тогда и эти резаны мне в убыток пойдут, вороги весь товар поберут, — сказал Вершко, а сам глаза прячет от Михайлы, взгляд переводит то на венец дома своего, то на кресты близкой, сияющей на солнце церкви.
— Долго ли придумывал такое пояснение? — обиделся Михайло до лёгкого озноба в сильных руках. Теперь его волновало не малое число полученных резан, а слова торгового мужа. — Если возьмут город, то возьмут и головы наши. О резанах ли теперь тужить? Живым для жизни надо корм купить. — Михайло круто отвернулся от Вершка, дёрнул за рукав изумлённого ратая Антипа и пошагал прочь. На полдороге к воротам остановился и возвернул обиду торговому мужу:
— Ты, Вершко, печенегу уподобился в этот час, неправдою жить надумал. Живи, но помни, что бог неба воздаст тебе по делам твоим. Своё же рукоделие отныне сам в Киев возить буду. Нет к тебе доверия, исчезло, подобно дыму над дымником в ненастную погоду, верховым ветром разметало!
Когда возвратились домой и Виста приготовила ужин, Михайло призвал к столу Антипа и Луку с Могутой. Трапезничали ратники, потом отдыхали, а как опустилось солнце за лесистые увалы запада, встали на молитву за спиной старейшины Воика: кто знает, всем ли суждено вернуться с поля брани. Знали твёрдо лишь, что сеча будет лютая, не на живот, но на смерть!
Уже затемно все вышли во двор: Янко и отец Михайло в полном воинском снаряжении, а ратай Антип в шеломе со щитом, но кольчугу надеть отказался, тяжко в ней и непривычно ратаю. И меч Антип не взял, в руке у него топор на длинной рукояти. Это оружие ратай любил более другого, привычнее оно было ему. Вольга и Василько последовали за старшими, оба выбрали в кузнице короткие, по силам, сулицы. Женщин старейшина Воик дальше ворот из под ворья не пустил:
— Слёзы свои оставьте дома. Да молите богов, чтобы живы все вернулись. Не на охоту собрались мужи — ратоборствовать!
Обернулся Янко в последний раз, увидел мать Висту — руки на груди сложила, должно, молитву шепчут губы. Рядом в белом платне и с белой бородой старейшина Воик.
«А где Ждана? Заробела выйти вперёд матери своей Павлины, за спиной старших осталась…»
Мокрый торг — и за день не просох после вчерашнего дождя — заполнен белгородцами. Рядами стояли две сотни воев из пешей заставы воеводы Радка, а чуть поодаль, у Киевских ворот, возле коновязи, готовились к сече три сотни конных дружинников под началом Ярого.
Воевода Радко принимал белгородцев по одному и спрашивал:
— Чем владеешь? — и тут же с возов выдавал ратнику кольчугу, щит, а к ним меч или лук со стрелами, копьё или боевую палицу с острыми шипами. Одних посылал в сторону Киевских ворот, других собирал в десятки и направлял на стены — Белгород стеречь на время сечи.
— Михайло, — позвал воевода Радко, как только отец Михайло и Янко с ратниками приблизились к нему, — возьми под свою руку пеших белгородцев и пришлых. Мужи крепкие, к сече приучены. Будь им за младшего воеводу. Ты же, Янко, иди к заставе, там ждут тебя.
Янко простился с отцом глубоким поклоном, прошёл через торг и по улице к воротам, встал рядом с Ярым. Сотник, свесив на грудь седую голову, о чём-то сосредоточенно думал, изредка ковырял влажную землю склонённым копьём. Стояли так в молчании не долго — подошёл воевода Радко и руку на стремя коня Ярого положил.
87
Вече — общее собрание горожан для решения важных дел.