Против каждого русича было и два, и три печенега. И больше было бы, но подступиться не могли: глубокий ров и овраг не давали возможности обойти белгородцев. В грудь не пробиться — стеной сомкнулись щиты, а из-за щитов тяжёлые копья бьют, на место павших из задних рядов становятся свежие дружинники и ратники. А вскоре и лучники вновь подоспели к сече, сменили пустые колчаны на полные и встали на валу под стеной. Сверху, почти в упор, секут стрелы русичей в ответ на сотни ядовито жалистых стрел печенегов.
Пешие находники не выдержали сечи, отхлынули прочь — роздых взять, сменить уставших и раненых. А русичи тем временем новые копья взяли, взамен изрубленных мечами и секирами.
— Слышу топот конных, с правой руки, — громко оповестил Михайло, отыскивая взглядом воеводу Радка. Воевода откликнулся:
— Слышу и я. Тимарь со своими полками идёт сюда!
Михайло подёргал плечами под кольчугой, чтобы мокрое платно отстало от тела. Торопливо осмотрелся, отыскивая глазами своих товарищей. Ратай Антип неподалёку рукавом лицо вытирал, влажные чёрные волосы выбились из-под шелома. Чуть впереди Антипа брат его Могута на обнажённый меч облокотился и смотрит в сторону Перунова оврага — то ли Ярого высматривает, то ли печенегов поджидает, чтобы закончить прерванную сечу.
«Не надолго нас хватит стоять при такой убыли!» — с горечью подумал Михайло и посторонился — мимо поспешно уносили в крепость побитых белгородцев, уводили под руки тяжелораненых.
Освещённая двумя кострами у ворот, русская дружина казалась печенегам столь малой против их несметного числа, что, едва передохнув, они кинулись продолжать сечу, теперь уже до полного истребления упрямых русов. К высвеченным кострами воротам крепости хлынули стеной чёрные всадники.
— Сомкнись! — закричал воевода Радко. — Копья — в землю!
Михайло опустился на правое колено, устраиваясь поудобнее. Русичи укрылись щитами, а копья склонили впереди и чуть вверх, на уровень конских шей. Концы копий упёрли в землю, чтобы не соскользнули, когда конь ударится грудью.
— Спеши! Гони за смертью! — со злостью выкрикнул Михайло, видя, как на него неудержимо накатывается печенежский всадник, пригнувшись к гриве коня: опасается встречной стрелы.
Тонко хрустнуло, сломалось сухое древко, а над головой Михайлы замелькали копыта вздыбившегося коня. Рухнул замертво скакун, едва не сбил под себя вместе с хозяином и Михайлу.
— Берегись, Михайло! — закричал рядом ратай Антип. Кузнец отпрянул на шаг, щитом едва успел прикрыть голову. Щит дёрнулся от сильного удара: это уже другой всадник занял освободившееся место перед русичами, да воевода Радко и его сбил копьём, достал через плечо Михайлы. Рядом вскрикнул и повалился на землю под копыта степного коня незнакомый Михайло ратай, а из вспоротой копьём груди на белое платно густо пошла кровь.
Перед строем русичей бились в предсмертных муках израненные кони, выбирались из-под них перемятые и покалеченные всадники, спасаясь теперь не от меча или копья русича, а от тяжёлых копыт своих коней, гибнущих в свалке. Печенеги ярились в криках, топтали своих же павших, в неудержимой злобе рубили русичей и рвались к открытым воротам города.
— Мужайтесь, братья! — кричал воевода Радко, подбадривая дружину. — Не ломайте строя! Нам уходить нельзя! Наши братья там, за спинами печенегов! Их дождёмся либо костьми ляжем!
Вольга не мог устоять на месте. Сжав в руках сулицу, он суетился на помосте от страха за исход сечи там, под стенами, совсем близко от раскрытых ворот Белгорода. Что будет, если падёт дружина? Кто тогда прикроет крепость? Не много дружинников осталось с посадником на стенах, только те, кто были легко ранены у Роси. Лучшие ратники вышли в поле с воеводой. Вольга страшился до гадкого озноба на спине, а глаза, помимо воли, следили за скопищем дерущихся за рвом. Вдруг качнулась людская стена немного от рва, а потом ближняя часть осталась на месте, а дальняя оторвалась и попятилась назад, к сторожевым кострам в степи.
— Василько, смотри! — закричал Вольга и схватил друга за платно. — Смотри, бегут печенеги! Бегу-ут!
Василько же словно умер: стоял, похожий на каменного бога древних обров[88], могилы которых нередко встречаются в степях Приросья. Он грудью припал к брёвнам частокола, отца ли своего Антипа хотел увидеть в такой массе людей, а может, жалел, что не пустили его в поле, рядом встать. Боян, Бразд и Милята не находили себе места, жались к старшим товарищам, то кричали, радуясь, то с ужасом всхлипывали, видя, как много побитых и раненых русичей вносят в ворота и передают на руки жёнкам и престарелым мужам.
Торопливо прошёл мимо посадник Самсон, взволнованный, сильные пальцы стиснуты в кулаки и заткнуты за широкую перевязь, на которой висит меч. Посадник смотрел то за частокол, где на время прервалась сеча, то на старых белгородцев, которые вносили павших и крепко пораненных в крепость и отдавали родичам, хмурился — во многие избы и землянки этой ночью войдёт чёрная печаль утраты…
— Ох ты! Ох ты! — не сдержался и вскрикнул Вольга: пешее войско Тимаря посторонилось, а конное, быстро сокращая ничейное пространство, навалилось на дружину русичей. А потом всё смешалось в кучу человеческих и конских тел. Из этой массы у рва выкатывались и отлетали прочь то по одному, то группами печенежские всадники и зачем-то уносились назад, к своим кибиткам и кострам. Оттуда, из-за стены, из-за глубокого рва, доносились наверх то глухие, то звонкие удары мечей, ржание перепуганных скакунов. А над всеми этими звуками господствовал несмолкаемый крик тысячи людей, умирающих и живых.
И кто знает, долго ли продлилась бы эта страшная сеча, на сколько времени хватило бы стоящих на ногах русичей, не подоспей на выручку застава Ярого. Словно ястреб в утиную стаю — и пух в стороны! — ударила конная дружина русичей, железным клином рассекла отпрянувших в стороны пеших находников, а потом в спины конным степнякам вонзила длинные копья.
Только на малое время отвлеклись печенеги от дружинников Ярого, потеряли их во тьме, а может, решили, что дружина ушла совсем в Киев, как Ярый сумел собрать заставу и ринуться к Белгороду.
Вольга увидел прочь бегущих пеших находников, запрыгал в восторге, хлопая босыми ногами о прохладный в ночи помост.
— Ярый! Ярый! Други, то наши вон! То наш Янко возвращается!
— Уходят печенеги! Уходят! — это Василько вдруг скакнул на помосте, замахал руками над головой, едва сулицей не задев за голову откачнувшегося посадника. — Сбита их поганая сила! Сбита!
Печенеги убоялись, что русичи, набрав конями большую скорость, опрокинут их конской массой в крутоярые овраги. Они вывернулись из-под удара, отхлынули в обе стороны назад, разворачиваясь на ходу, чтобы теперь самим ударить по конной заставе, прижать её ко рву и к оврагам. Но ратники Белгорода начали спешно уходить через ворота, уступая своё место конной дружине: когда дело сделано, что за смысл и дальше испытывать горькую судьбу неравной сечи? За спиной Вольги раздался топот многих людей и чей-то крик:
— Место! Место дайте лучникам!
Вольга отпрянул от частокола к краю помоста, пропустил торопливо поднявшихся лучников. Промелькнул мимо них и бондарь Сайга, но на детей не помыслил даже взглянуть, лишь пахнуло от него привычным запахом свежих смоляных стружек. Вольга не видел, как падали печенеги под русскими стрелами, зато ему было хорошо видно, как входила в крепость дружина и конная застава.
— Что же мы стоим здесь? — спохватился Вольга. — Бежим к воротам. Своих встречать надо. Все ли живы?
Но в возбуждённой и разом говорящей толпе у ворот Вольга потерял друзей и сам разыскивал своего отца Михайлу. Нашёл его под чужой изгородью, близ ворот крепости, у вала. Кузнец сидел у придорожной канавы, вытянув ноги. Щит и шелом лежали рядом. Левой рукой отец Михайло то и дело прикладывал ко лбу белую тряпочку, испачканную кровью, а сам всё осматривался, своих поджидая. Вольга упал рядом, коленями на влажную землю.
88
Обры — племена, некогда жившие в Приднепровье.