— …А тут будут плавать ваши кресты, — вставил бригадир.
— …Вы о будущих людях печетесь, а я счас мамину карточку на земле, втоптанную — после этих боровов твоих — подобрала!
— Носарева! — не выдержал Воронцов. — Выбирай выражения!
— А ты сам, Воронцов, голос не подымай! — двинулся на него дед Егор. — Я родился тут, и отец мой родился тут. И дед! И покуда я тут хозяин — ты меня не зори! Дай дожить без позору!..
— Пинегин! Павел! — поверх голов крикнул Воронцов.
От пристани показался бригадир совхоза Павел Пинегин. Воронцове ходу обрушился на него:
— Шляешься черт знает где! А тут кладбище громят! Кто позволил?! Кто команду на это дал?!
Павел оторопел.
— Я-то при чем?
— Ты — бригадир! Значит, за все тут в ответе!
— Дак я разорвусь, что ли! — вскипел Павел. — Вы ж сами меня в поселок послали! И указаний по кладбищу я никаких не давал!
— Ладно, — перебил Воронцов. — Разберись тут с народом. Я — в конторе…
Воронцов повернулся и ушел, Павел поглядел вслед. Перевел взгляд на односельчан и вдруг яростно сплюнул:
— Тьфу!
Изба Дарьи.
…Ночевать пришел к матери. Содрал с себя сапоги, вынес в сени. Босиком прошел к столу. Сел. Перед ним горячая картошка с опятами, яичница, хлеб, огурцы, молоко. Сама Дарья сидела на лавке.
Павел ковырнул вилкой, бросил. Есть не хотелось. Сидел, наклонив крупную, лысеющую голову. Стучали на стене дешевые ходики. Звук маятника уходил куда-то и опять приближался.
Павел спиной чувствовал взгляд матери и наконец не выдержал;
— Ну чем я тебе виноватый? Чем?.. Могу я, один, на все стороны разорваться? Технику — сдай! Технику — прими! Тут — догляди! Там — усмотри! А тут новый приказ: колхозного урожая под воду не оставлять. К сентябрю чтоб — ни кустика, ни колоска, ни травинки на острове! А сколько до этого сентября осталось? Вот и уследи каждого дурака, который без времени могилки зорит!
Дарья краем платка смахнула набежавшие слезы.
Павел коротко, шумно вздохнул.
— Переезжала бы ты в поселок, мать. Квартира — три комнаты. Забот — никаких… Соня тебя ждет. Че тут сидеть? Когда-никогда, переезжать придется.
Дарья, всхлипнув, умолкла. Подняла на него глаза, и Павел понял, о чем она опять будет просить.
Вздохнув, отодвинул миску.
— …Не до могилок сейчас, мать. О живых надо думать. Станет посвободней, перевезем могилки. И деда и бабку. Сговорюсь с кем-нибудь, чтоб не одному, и перевезу.
Павел содрал пиджак, бросил его на лавку. Шлепая по полу босыми ступнями, пошел к кровати. Тяжело лег и сразу закрыл глаза.
Дарья долго смотрела на сына.
Павел отвернулся к стене, натянул одеяло на голову и отгородился от пристального взгляда матери.
Дарья тяжело вздохнула.
Двор Егора.
И вот для Настасьи и Егора наступил день отъезда с Матёры.
Настасья отворила ворота. Егор выкатил тележку на улицу. На ней громоздились кровать, сундук, две табуретки, узлы, стол, таз. Груз покосило, и Егор кинулся увязывать его опять.
— Егор, погоди!
Схватив мятое цинковое корыто, Настасья начала пристраивать его поверх узлов.
— Куды, мать его мать! Куды? — закричал Егор.
— Нет, ты погляди: совсем доброе корыто. В ем воду держать можно…
— Брось где лежало!
Егор кинул корыто на дорогу.
Настасья вернулась к дому.
Долго стояла средь двора, не зная, за что приняться. Все хотела припомнить, что надо найти, и не могла вспомнить, что именно.
Заглянула в клуню, в сарайчик. Зажгла огарок свечки. Поискала с огнем в сенях, в кладовке, за печью. Средь дня бродила с горящей свечой по двору.
Увидела под крылечком старенький, самотканый коврик. Сказала:
— Ты че тут лежишь?
Взяла его, постояла, подумала, положила на старое место, ласково приговаривая:
— Тебе ли ехать, жизнь менять? Оставайся тут, будто на пензии.
Вытащила тазик для варки варенья.
— А ты не прячься, поедем. Эдак я бы и сама осталась, да нельзя.
И вновь — закружила, как овца, по двору. Искала что-то безнадежно потерянное, что и отыскать-то уже, как прожитую жизнь, невозможно. И все приговаривала:
— Да где же оно, господи, где?
И вдруг, обернувшись, увидела…
…Дарью. Та жалостливо глядела от ворот на Настасью и, видно, наблюдала за ней давно.
— Дарья? Ты че там?..
И вдруг задрожала губой. Прислонилась лицом к столбу навеса. Заплакала в голос:
— Да это че теперь будет-то? Че? Я от вас еду? Зачем?..
Перестала так же внезапно. Утерла глаза рукавом. Пригласила:
— Ты заходи, заходи!.. Егора — жалко. Все плачет Егор-то, все плачет, — и умолкла.
Возвратился Егор.
Пришли проститься старухи: Татьяна, Катерина, Сима с Колькой. Забежал Павел. Оглядел двор.
— Что, дядя Егор, собрался?
Егор только отмахнулся.
— Самовар-то берешь? — спросила Сима.
Все поглядели на самовар, начищенный, празднично сияющий возле порога.
— Не задавит, — сказала Настасья. — Сама, на руках понесу. А заворачивать из дому нельзя, в лодке уж заверну.
— Пошто нельзя-то?
— Чтоб видел, куда ворочаться. Примета такая, — сказала Настасья.
— Нам теперь ни одна примета не подойдет…
Умолкли.
— Ладно, поехали! — Егор двинулся к воротам.
Растерянно потоптавшись, Настя подняла самовар, глянула на открытую дверь, снова поставила его на землю.
Начала, торопясь, не попадая ключом в замок, запирать дверь. Замкнула. Закричала Егору:
— Егор!
Тот, выкатывая с Павлом тележку, запнулся:
— Чего?
— Ключ-то куды?
— В Ангару кинь…
Егор сплюнул под ноги. И, больше уже не задерживаясь, поворотился в заулок. Настасья, жалко скосив лицо, глядела ему вслед.
— Дай сюды, — сказала Дарья и, зажав в кулаке ключ, добавила: — Заходить буду, доглядывать.
— Ворота запирай, — напомнила Настасья. — А то скот наберется, напакостит.
Снова подняла самовар, оглядела подруг, опять поставила на землю. Начала прощаться: по очереди совала им ладошку и все повторяла:
— Ниче… Ниче… Может, еще ниче…
Берег реки.
Тележку с сундуком помогал везти Павел.
Егор шел сбоку, придерживал, чтоб не свалилось. Старухи поспешили следом.
На пол пути встретился Богодул, в сопровождении своего пса, и пристроился к тележке сзади.
Лодка с грузом ждала у мостков. Спустились к воде. Настасья поставила самовар в носу лодки. Вернулась к подружкам. Опять начала прощаться. Снова совала ладошку, приговаривая:
— Ниче, может, еще ниче…
Егор поторопил из лодки:
— Настасья!
Настасья вошла на мостик. Оглянулась. И переступила в лодку. Егор трижды — направо, налево и прямо — поясно поклонился Матёре. И — отчалил… Лодка сползла в воду, оставив глубокий след на берегу. Волна быстро заполнила его водой и откатилась, не размыв след.
— Настасья! — закричали старухи (за кадром).
Настасья глядела на…
…удалявшийся берег, на старушек подруг…
…обтирала руками слезы и, дрожа губами, все бормотала:
— Ниче, может, еще ниче…
Но вдруг, словно подломилась, рухнула ничком на узлы и завыла.
Егор застыл напряженной спиной.
Дарья долго глядела им вслед. Потом перевела взгляд.
Караван барж, идущих на ГЭС.
След от моторки почти замыло, а там, вдали, обдавая волной суденышко, к ГЭС торопились самоходные баржи с техникой.
Берег реки у деревни.
…Домой возвращалась знакомым, ухоженным путем.
Сперва через угор, откуда видать чуть не весь остров…
Листвень.
…мимо огромного вечного лиственя, могуче возвышавшегося над всем вокруг…
Лесная поляна.