По стати самый невзрачный, он взвалил на себя бензопилу, пошел к темнеющим избам. За ним, разобрав груз, двинулись остальные.
Двор и огород Дарьи.
…Пугало завалилось в ботву. Дарья подняла крестовину, заново укрепила в гряде. На распорку, встряхнув, кинула свой драный, испачканный землей малахай. Вместо шапки повязала тряпицу. Отошла взглянуть: получилось ли?
В тот же миг в небе блеснул свет зарницы. Первая вспышка: пугало было как Дарья.
Вторая вспышка: Дарья как пугало.
— Господи! — сказала она, пораженная этим сходством.
Зарницы выхватывали из тьмы мгновенные серебряные картинки, похожие на фото в обратном, негативном изображении. Избы при этом казались седыми.
Дарья поспешила назад в избу. Плотно закрыла за собой дверь.
Берег реки у деревни.
Странная, смутная ночь продолжала кружить над островом. Было тихо, и в этой сонной, живой, текущей, как вода, тишине — река, берег и деревня на нем казались бессмертными, как само небо.
Матёра спала. Не лаяли собаки. Не скрипели ворота.
Караван барж, идущий на ГЭС.
…Мимо, в опознавательных огнях, шли Ангарой караваны с грузами для строящейся ГЭС.
Изба Дарьи. День.
Утром сидели у Дарьи за самоваром: Катерина, Настасья, Татьяна, тетка Лиза, Вера Носарева, Сима с внучонком Колькой — все были ее подружки, старухи. Предстоящего переселения деревни, как бы сговорившись, не трогали. Тянули слабый, сторонний и редкий разговор ни о чем.
— Я, девка, уж Ваську, брата, на загорбке таскала, когда ты на свет родилась, — говорила Катерина.
— Вот, однако, и будешь года на три меня постарей, — отвечала Настасья.
— «На три»! Я замуж выходила — ты кто была? Без рубашки бегала. Куда тебе ровняться? Ты против меня вовсе молоденькая.
— Дарья, однако, обоих нас постарше годов на семь будет. Обе мы перед ней что девчонки, — сказала Катерина.
Все поглядели на Дарью.
Хозяйка дома участия в разговоре не принимала, но все сказанное за столом невольно относилось к ней. Лицо ее было усталым. Беспокойная ночь саднила ее, хоть виду старалась не подавать.
— Чего спорить-то? Всем вам до смерти по три пердинки осталось, — сказала Вера Носарева.
Она поставила свое блюдце и вдруг, без всякого перехода, грубым и сильным голосом завела:
— Не велят Маше за ре… за реченьку ходить, ох, и не велят Маше… моло… молодчика любить…
Так же неожиданно оборвала. Долила в блюдце чаю. Шумно потянула губами.
Колька, парнишка молчаливый и дикий, с пристальным, недетским вниманием взглянул на нее.
— Ишь уставился нымтырь, ровно гвоздь, — сказала Вера.
Сима, прижав к себе Кольку, сказала:
— Он не нымтырь.
— Не нымтырь, а молчит, — сказала Катерина.
— Пошто говорить-то его не учишь как следовает? — сказала тетка Лиза. — Он вырастет — он тебя не похвалит.
— Он вырастет — никого не похвалит, — сказала Вера.
Сразу, без перехода, затянула второй раз:
— Не велят Маше моло… молодчика любить, ох, и холостой парень, люби… любитель дорогой…
И опять бросила:
— Чай-то вовсе простыл…
— Новый ли, че, поставить?
— Можно, — сказала Настасья.
Но никто не поднялся.
Дарья тоже продолжала сидеть, как бы отстранившись от всех. Лицо ее было невнимательно и печально.
Колька подошел к Дарье, приткнулся к ней. Дарья провела рукой по плечику.
— Может, попужать только хотят? — вдруг спросила Катерина (за кадром).
— Чего нас без пути-то пужать? — ответила Сима.
— А чтоб непуженых не было.
— Осподи, царица небесная! — вздохнула Настасья. — Сегодня поднялась, вспомнила со сна, переезжать скоро, — ой, сердце уперлось, не ходит.
Наконец разговор уперся в то главное, о чем боялись говорить, чтоб не травить себе душу.
— Нет, девки, — сказала Вера. — Поплыла наша Матёра, поехала… Теперь уж ничем не остановишь…
Все смолкли.
Молчала и Дарья, к чему-то в себе прислушиваясь.
На порог заскочила курица. Колька топнул на нее. Курица сорвалась. Зашлась в суматошном крике, заметалась в сенях, наскакивая на стены, в последнем отчаянии влетела в избу и присела, готовая хоть под топор.
(За кадром).
— Вот и богодул! Пташка божья, только что матерная! — сказала Вера.
Все засмеялись.
Вслед за курицей, бурча под нос, вошел лохматый босоногий старик, поддел курицу батогом, выкинул в сени. Распрямился, поднял на старух маленькие, заросшие волосом глаза и возгласил:
— Кур-рва!
— Святая душа на костылях, — сказала Вера Носарева, — не оробел, явился — не запылился.
Дарья поднялась от стола. Взяла самовар, двинулась к выходу. Впервые за нее это утро сказала:
— Садись, счас еще самовар поставлю.
— Кур-рва! — снова выкрикнул, как каркнул, старик. — Самовар-р! Мер-ртвых гр-рабют! Самовар-р!
— Кого грабют-то? Че мелешь? — охнула Вера.
— Хресты рубят, тумбочки пилят! — крикнул Богодул и ударил о пол палкой. — На кладбище!
— Господи, началось… — тихо выдохнула Дарья.
Предчувствие беды ее не обмануло.
Оторопев, все посмотрели на нее.
Вера грубо спросила:
— Началось?! А куда ж Павел твой смотрит, начальничек?
— Без него, поди, не спросившись… — не сразу ответила Дарья.
— Если могилку мамину нарушили — глаза вырву! — и, рослая, могучая в плечах, Вера бросилась к двери.
Улицы деревни. День.
…Первой бежала к кладбищу Вера Носарева. За ней поспешали Настасья, Дарья, Катерина, тетка Лиза, Татьяна, Сима с Колькой. Замыкала шествие Тунгуска, с дымящей трубкой в зубах. По пути Богодул палкой стучал в окна, сзывая людей. Вокруг него крутился его пес, громким лаем помогая хозяину. Сперва Дарья начала отставать, старухи обгоняли ее одна за другой.
На полдороге к кладбищу Дарья совсем замедлила ход, остановилась и постояв, неожиданно повернула назад. Налетевший Богодул окликнул:
— Дарья, куды?
Дарья лишь обернулась на оклик и не ответила.
— Куды, Дарья?!..
Она лишь слабо отмахнулась рукой. Сначала шла медленно, с усталым, разбитым видом. Затем прибавила шагу. А под конец, уже подойдя к своему дому, почти бежала, будто гнался кто за ней. Дома наглухо заперла за собой ворота. Не сняв платка, села на лавку, не зная, что еще сделать, как отгородиться от всего происходящего. Но тревога росла. Она глянула по сторонам и с тоской простонала:
— Надо же!.. На меня пало… За что? За какие грехи?.. Господи, они ить с меня спросют… Я ить живу, на мне лежит доглядывать… А чем ответ-то держать?.. Чем?..
…Толпа разъяренных старух и баб гнала улицей трех мужиков-пожегщиков. Те с трудом отбивались от пса Богодула, наскакивавшего на них. Возле конторы столкнулись с председателем поссовета Воронцовым.
— Что такое? Что происходит?
Старухи враз загалдели, окружили Воронцова. Мужики выдрались из толпы к начальству.
— Как — что?! У нас санитарная чистка кладбища, а они тут с кольями на нас набросились…
— Нос мне разбили!
— Как собаки!
Толпа взорвалась возмущенным гулом.
— Тихо! — оборвал Воронцов. — Слушать будем или базарить будем? Вы что, постановление не читали? Я, как лицо ответственное…
— А ежели ты лицо…
Егор, старик бабки Настасьи, выступил наперед, но Воронцов осадил, взяв тон еще круче:
— Понимать ситуацию будем или что будем?! — Подождал, пока толпа утихомирилась, и просто спросил: — ГЭС для кого строят? Для чужого дяди? Или для нас?
Толпа притихла.
— А раз так, то где ваша сознательность?
— Ты это, грешное с праведным не путай, — выступил дед Егор. — Кто позволил поганить могилы?
— Отвечаю. Здесь скоро разольется море. Пойдут пароходы, поедут люди…
— А мы не люди! — вскинулась Вера.