Но мне теперь незачем было беспокоиться об ожоге!
Неожиданная радость как бы окутала меня толстым куполом.
Я затаил дыхание в надежде услышать еще что-нибудь о себе.
Однако они замолчали.
Я долго успокаивал себя и только потом постучал в дверь.
— Входи, маленький бесенок! — крикнула Яо У. Как мне послышалось, ее голос был теплый и мягкий. Два слова «маленький бесенок» уже больше не казались мне пренебрежительными, а содержали оттенок шутливости.
Я открыл дверь и увидел, что обе они сидели на кроватях, откинувшись назад на свернутые одеяла и свесив ноги. Чжан Сань, глядя в зеркало шкафа, расчесывала волосы. Чжан Сань взглянула на меня, потом — на Яо У, сделала движение губами в мою сторону, пожала плечами и продолжала расчесываться.
Яо У рывком поднялась, с улыбкой на лице сказала мне:
— Проходи, маленький чертенок!
Я робко подошел к ней. Представ перед нею, я еще больше оробел.
Она, внимательно глядя мне в глаза, спросила:
— Ты почему покраснел?
— Я не покраснел, — промямлил я, заикаясь.
— Не покраснел? Покраснел как помада! Я ничего не сказал в ответ.
— Полон бодрости и энергии! — сказала Чжан Сань и посмотрела на меня, строгим тоном спросила, — Ты сейчас за дверью не подслушивал, о чем мы говорили?
— Нет, нет! — отрицал я растерянно.
Яо У, ничего больше не говоря и откровенно смеясь, взяла меня за руку и притащила к зеркалу, оттолкнув от него Чжан Сань.
— Может ты отойдешь?!
— Хорошо, хорошо, я отхожу! — Чжан Сань тоже засмеялась и отступила к своей кровати, села на край, открыла кожаный чемоданчик и стала любоваться находившимися в нем различными значками с изображением Мао. Она собрала ту коллекцию за время поездок.
Яо У открыла дверцу шкафа, сняла с вешалки китель военно-воздушных сил со срезанными петлицами с эмблемами командующего Мао, почти новый, затем закрыла платяной шкаф.
— Дарю тебе! — сказала она, — сейчас же надень, чтобы мы посмотрели!
— Мне не надо, ты же дала мне трикотажную нижнюю рубашку и трикотажные кальсоны. Если я возьму еще, то...
— Когда тебе дают, значит ты должен взять. Не можешь не взять! Я вынужден был принять его, в полном замешательстве надеть на себя. Она снова откинулась на кровать, опершись спиной на свернутое одеяло, скомандовала:
— Повернись!
Я послушно повернулся лицом к ней.
— Пойдет! Не мал, не велик, как раз впору, в нем у тебя настроение поднимется, — резюмировала она не то мне, не то кителю. Ее восхищенный взгляд был обращен то ли ко мне, то ли к кителю.
Чжан Сань однако даже не посмотрела в нашу сторону.
Яо У снова скомандовала:
— Развернись, маленький бесенок, посмотри на себя в зеркало!
Я четко исполнил ее команду.
В зеркале я действительно смотрелся очень солидно.
Лежа на кровати, она спросила:
— А как ты сам чувствуешь себя в нем? Маленький бесенок!
Я был в крайне затруднительном положении, застенчиво улыбнулся.
— Эй, мы, пожалуй, выйдем отсюда. Ты как, пойдешь вместе с нами? — объявила она Чжан Сань.
— Извини, сегодня я никуда не пойду! — лениво ответила Чжан Сань, по-прежнему перебирая в чемодане значки с изображением Мао. Она даже не подняла голову и не посмотрела ни на меня, ни на нее.
Яо У беззвучно засмеялась, обратилась ко мне:
— Тогда ты составь мне компанию, сходим в Хуацинчи! Там в свое время Чжан Сюэляном и Ян Хучэном был арестован Чан Кайши, стоит сходить! — она тут же сорвалась с кровати, оделась и, схватив меня за руку, вытащила из комнаты и отпустила руку только тогда, когда мы вышли из здания.
Настроение у нее было выше всякой нормы.
Когда мы возвратились из Хуацинчи, время шло — к вечеру. В пути туда и обратно она всячески проявляла знаки внимания, дружбы и старалась показать свою близость ко мне. Предложила пирожки с мясом, все время покупала мне минеральную воду, мороженое. Я, как опьяненный, вежливо, с радостью принимал ее дружбу и близость. В то же время сомневался: а не сон ли все это? «Великая культурная революция» — ведь это тоже сон. Великое шествие — тоже сон. Хуацинчи — это место из мира моих грез. Она — человек из мира моих сновидений. Все, все — сон.
Чжан Сань в комнате не было.
На столе лежал лист бумаги, на котором было написано: «Я, вероятно, возвращусь очень поздно. Желаю тебе сегодня хорошо развлечься».
Она взяла его, взглянула мельком и отложила.
В коридоре тишина. На всем этаже здания жили всего лишь они вдвоем.
Она по привычке легла на кровать, опершись спиной на свернутое одеяло, ноги свесила вниз, сказала сама себе:
— Я немного устала.
— Тогда я пойду, а ты отдыхай! Тебе не выключить свет? — спросил я.
— Не уходи. Подойди сюда, ко мне поближе, — попросила она.
Я тихонько подошел к ней.
Она, лежа без движения, не сводя с меня глаз, едва внятно спросила:
— Как по-твоему, мы сегодня хорошо провели день?
Меня почему-то охватил душевный трепет, я смог ответить всего одним словом:
— Хорошо.
Яо У усмехнулась и снова скомандовала мне:
— Закрой глаза!
Я послушно закрыл.
— Пока я не скажу открой глаза, ты не открывай! — ее голос стал еще ласковей.
— Я не открою, пока не разрешишь! — пообещал я. Ее руки обхватили мое лицо. Они были так нежны, так мягки, как вата! Они ласкали лицо, шевелили волосы. Я не открывал глаза.
У меня появилось ощущение, что вот-вот потеряю сознание! Вдруг она притянула меня в свои объятия. Обе ее руки крепко сжимали меня. Ее губы прочно впились в мои, она, как сумасшедшая, целовала меня, долго-долго не отрывалась от моих губ, казалось, что хочет всосать в себя мое сердце, мою кровь. Она так крепко держала меня в своих объятиях, что я едва не задохнулся...
В то время я думал, что потеряю сознание в ее объятиях.
Такой шквал разнородных чувств я тогда, семнадцатилетний юноша, выдержать не мог.
В глазах пошли круги, я с закрытыми глазами сносил то, что она мне подготовила...
Я не знаю, сколько времени продолжалось мое головокружение в том бешеном вихре ее чувств, который, как взрыв, вырвался наружу. Наконец, она оттолкнула меня.
Я по-прежнему стоял с плотно закрытыми глазами.
— Открой глаза, — тихо произнесла Яо У.
В тот момент, когда я открыл глаза, я увидел, что она стоит с закрытыми глазами и вытянутыми руками, а грудь то высоко вздымается, то опускается, едва дышит.
Не открывая глаз, она сказала:
— Теперь уходи.
Я неслышно вышел из комнаты.
Меня охватило ощущение счастья и в то же время чувство, как бы сильно отличающееся от счастья, с которым я и возвратился в свое жилище. Я лег на свою постель и с головой укрылся одеялом, беззвучно заплакал. Я чувствовал, что плачу от счастья, и в то же время — не совсем от счастья. В тот момент я еще не мог понять...
Следующие несколько дней Чжан Сань всюду прогуливалась одна.
Если только Чжан Сань не было в комнате, когда я приходил к ним, мы с Яо У никуда не ходили. В их комнате мы устраивали свидания. Она не говорила мне о чувстве любви. Она полностью отдавалась любви. То нежилась около меня, то вдруг загоралась шквальным огнем. То позволяла мне, закрыв глаза, прильнуть к ней, как крепко спящему ребенку, а сама в это время гладила мне щеку. То вдруг предлагала встать перед ней на колени, как это делали рыцари, описанные в классических западных любовных романах, то сама, подложив под колени подушку, протягивала ко мне руки и взлохмачивала мои волосы. Ее любовь растрогала меня до глубины души. Растрогала так, что слезы катились в два ручья. Я был так счастлив, что смеялся сквозь слезы.
Я целиком погрузился в романтические грезы, забыв о «великой культурной революции», перевернувшей небо и опрокинувшей землю, возмутившей и возбудившей время. Хотел, чтобы такие грезы продолжались бесконечно. Забыл о доме. Как будто у меня, не было семьи. Даже не подумал о том, что мать возможно дни и ночи с тревогой думает обо мне.