Уже стемнело. Я прошел вдоль всех кругов, начиная с наружного и вплоть до внутреннего, но свою пару туфель так и не нашел. То была эпоха освобождения, поэтому многим изделиям присваивали марку «Цзефан» (освобождение). Среди туфель, выставленных на опознание, половина была именно этой марки. Да и как мои туфли могли оказаться вместе и стоять рядом в одной паре? Это немыслимо. Я и сам бы их не опознал.
Один «земляк» председателя Мао рассудил так:
— Ищи не ищи, где найдешь пару одних и тех же, обувай, какие подойдут, и все тут! Хунвэйбины в Поднебесной — одна семья, ты обуешь мои, я обую его! Мы все вместе идем к единой цели, никакой разницы!
Просветившись у него, я стал натягивать на ноги пару за парой, перемерил больше двух десятков и, наконец, обул обе ноги в примерно одинаковые туфли, обе марки «Цзефан». И притом новые. Старые заменил на новые, оказался в выигрыше. Задерживаться не стал, боялся, что кто-нибудь из тех, кто придет позже, узнает на мне свои туфли, поэтому быстренько удалился.
Перепутав транспорт, снова приехал на площадь Тяньаньмэнь. Смотр уже закончился, а людей по-прежнему было немало. У красной стены заметил какое то оживление. Подошел и увидел, что все, кто там был, ладонями и пальцами стирали со стены красный порошок, потом прижимали ладони и пальцы к блокнотам. Без вопросов стало понятно, что это тоже был способ, как оставить для себя своеобразную память. Человеческие руки уже добрались до следующего слоя краски на стене, терли так старательно, что появился нижний слой другого цвета.
Я тоже протиснулся к стене. Намазал руку красным порошком и тут вспомнил, что я не захватил с собой блокнот. Интерес пропал, и руки негде помыть, даже носового платка не было (я в свои 17 лет еще не понимал, что носить с собой носовой платок — это признак хорошего воспитания), поэтому подобрал с земли клочок грязной бумаги и вытер руку.
Вдруг увидел, что вблизи люди быстро кого-то окружили. Любопытные тут как тут. Сразу вокруг них образовалась стена, все хотели видеть, что там за ней. Как оказалось, Это были две юные монголки. Люди, которые окружали их, выяснили) что они — это юные героические сестры степей», те, что в течение дня и ночи героически боролись со снежной стихией ради спасения отары овец. Им беспрерывно подавали блокноты и носовые платки с просьбой расписаться на монгольском языке для памяти. Они не понимали по-китайски и не могли говорить, но сообразили, что от них хотят люди, от души ставили свои автографы на монгольском языке, удовлетворяя желания всех. Кто-то из толпы громко выкрикнул:
— Они вовсе не «юные степные сестры», в журнале «Жэньминь хуабао»[39] я видел снимок «юных героических сестер степей», они по росту совсем не такие как эти!
Его слова вызвали возмущение людей. Все считали, что они — это подлинные «степные сестры», а он по-прежнему утверждал обратное. Всем испортил настроение, чтоб ему пропасть!
— Это — они! Точно они!
— Пусть не врет!
— Перестань мутить воду!
— Ты настоящий хунвэйбин или примазавшийся?
Под шумное возмущение толпы он, обескураженный, предусмотрительно быстро удалился.
Тот, кто портил настроение массам, тот становился врагом масс. Если даже мудрые массы обманывали людей и себя, все равно ни в коем случае не хотели признаться в этом. Если признаешься, то не получится хорошего финала. В те годы широкие революционные массы большую часть времени не только наслаждались, но и радовались самообману и обману других. Потому что этот способ мог превратить некоторые незначительные дела в дела, имеющие смысл и значение. В те годы широкие революционные массы умели находить различные явления и события, которые, как они полагали, заслуживают внимания. К примеру, некоторые из них считали, что там, где есть высказывания Мао Цзэдуна, независимо от того, как они написаны, от руки или напечатаны, и где помещены, на бумаге или на стене, в любом случае около них должен быть блестящий портрет головы многоуважаемого председателя Мао. Только тогда они будут нести организующее начало. Они выгравировали на твердом картоне и вырезали массу различных портретов головы председателя Мао, с ведрами краски в руках прошлись по всем улицам и закоулкам, и там, где обнаруживали его изречения, изображали голову председателя Мао. Кроме того, они прислали открытое совместное письмо в газету «Жэньминь жибао», в котором предлагали в верхнем углу первой колонки газеты, где печатаются изречения Мао, помещать изображение его головы. И тогда во всех провинциальных, городских, уездных и местных газетах, а также боевых листках и листовках хунвэйбиновских организаций тоже появились изображения головы председателя Мао. Если все это не делать постоянно, рассуждали они, то революционные массы постепенно почувствуют, что великая культурная революция пошла на спад.
Я не захватил с собой блокнот, однако не хотел упустить благоприятный случай, быстро сработала изобретательность. Сбросил с себя куртку и жестом руки показал «степным сестренкам», чтобы они сделали запись на майке. А чтобы им стало понятно, что надо написать, я показал на трибуну Тяньаньмэнь, подняв руки, дважды подпрыгнул, пытаясь объяснить им, чтобы они написали «да здравствует председатель Мао!».
Не знаю поняли они, что я хочу или нет, но они кивнули головами.
И тогда я повернулся к ним спиной.
Почувствовав, что они закончили писать, я все же не успокоился, спросил соседа:
— Они уже написали?
— Написали! Быстрей отваливай, пусть мне напишут! — ответил он, оттолкнув меня.
Охваченный радостным чувством от того, что сделал неожиданное приобретение, я надел куртку и, боясь снова перепутать автобусы, пешком вернулся в музей Министерства геологии.
Перед сном снял майку, оголив свой торс, и держа ее перед собой обеими руками, любовался ею и восторгался.
Написано было крупно, отчетливо. Монгольское письмо выглядело красиво, все его завитушки походили на цветы.
Шанхайский хунвэйбин, находившийся недалеко от меня, подошел и спросил:
— Кто это тебе написал? Что написано?
— «Степные сестренки» написали! Да здравствует председатель Мао! — хвастливо ответил я, сияя от радости.
Его глаза загорелись завистью и он тут же спросил:
— Где ты их встретил? Пусть они мне напишут, если можно!
— Перед трибуной Тяньаньмэнь, но они согласятся написать только при условии, если у тебя есть повязка хунвэйбина! — сказал я.
А ты снова пойдешь на площадь Тяньаньмэнь? Тогда я тоже пойду, готов хоть сейчас! По дороге купим несколько носовых платков и попросим их написать на них! — сказал он, поднявшись в готовности немедленно отправиться в путь.
— Братишка, не ходи! Ты думаешь, что они могут до сих пор ждать тебя у трибуны? Давно ушли оттуда! — сказал я.
— Правда? — усомнился он.
— Зачем мне тебя обманывать? Я долго бродил по Тяньаньмэню прежде чем встретил их. Смотрю и думаю: кажется их видел где-то! Внезапно вспоминаю: да это же «юные героические степные сестренки»! Сразу остановил их, спрашиваю: «Одна из вас Лунмэй, вторая Юйжун, да?». Они ответили: «Да, а ты откуда знаешь?». Я им сказал: «Журнал «Жэньминь хуабао» помещал ваш снимок, он остался в моей памяти!». Младшая из них говорит: «Правильно!», а старшая предупредила: «Тогда ты не шуми, иначе вас окружат со всех сторон и будут просить оставить автографы на память!». Я моментально поднял куртку и попросил их сделать запись на майке. Написав, они сразу же ушли! Во всем Пекине нет второго человека, который мог получить на память такую надпись!
Слушая меня, он держал перед собой мою майку, никак не налюбуясь завитушками монгольского письма, не в силах выпустить ее из рук.
Я был на седьмом небе от успеха. И сам не знаю, зачем мне понадобилось сочинять ложь, обманывать его.
— Давай посоветуемся! — сказал он тихо.
— Снова хочешь предложить обменять на свои матерчатые тапочки? Хватит, я уже обулся!
39
«Жэньминь хуабао» — иллюстрированный журнал, издающийся в КНР.