Работать в деревне мне пришлось недолго. Там, в одной из рот,[36] которая находилась недалеко от нашей произошел такой случай. В ней в Харбинском отряде «Дагуй» находились хорошо знающие друг друга парень и девушка, закончившие второй класс высшей средней школы, одноклассники 5 Харбинской средней школы, оба боевые друзья-хунвэйбины. Перед отъездом в деревню главы их семей встретились и вместе проводили их, договорились, что взаимоотношения между ними будут строиться, как у возлюбленных. Их родители считали, что уехав в Бэйдахуан на подъем целины, они со временем образуют бэйдахуанскую пару, став мужем и женой, на все лады уговаривали их поддерживать отношения между собой, любить друг друга и помогать друг другу. Надеялись, что при благоприятных обстоятельствах они быстрее поженятся, создадут семейную ячейку и будут жить в мире и согласии. А они — родители — перестанут терзаться за них, обретут душевный покой. Их одежда и домашние вещи перевозились вместе.
Когда приехали в роту, естественно, пришлось разделиться. Масса строгих правил, специально созданных для знакомых, — атмосфера армейской жизни с ограниченным крутом деятельности сделали их жизнь такой, что они не смели открыто проявлять свои любовные привязанности.
В течение дня они имели возможность увидеться всего один раз — на утренней зарядке. И то — издалека и молча. Только после ужина они могли тайно встретиться в укромном местечке, если не было каких-либо общественных мероприятий.
Местом для их тайных свиданий стал берег речушки под названием Гунбилахэ, протекавшей в половине ли от роты.
Если хочешь, чтобы тайна оставалась тайной, о ней должен знать лишь ты сам. Это очень правильные слова. Несмотря на то, что место встреч было выбрано в скрытом уголке, придуман очень остроумный способ связи, в конечном счете все равно «способные» соглядатаи обнаружили «вопрос», тайно выследили, высмотрели, прошли за ними следом по пятам, увидели, как они там обнимались и целовались, до чего они «развратились и опустились», и обо всем этом доложили руководству роты.
Инициативные надзиратели, соглядатаи, сыщики, доносчики — все это грамотная молодежь, бывшие школьные друзья-хунвэйбины. Это те, кто в дни своего могущества вместе громили дьяволов, были неподкупны с любой стороны. И тем более интересно то, что никто не ставил им эту задачу. Никто из них не был также подлым, мелким человеком. Они, боевые друзья, решили, что хунвэйбины изменили принципам морали и добродетели. По их взглядам революционная молодежь должна быть как бы бесполой. Любовь — это демонстрация сексуального влечения. А секс и революция несоединимы также, как вода и огонь.
В роте, конечно же, придали очень большое значение «разврату и падению» двух грамотных молодых людей. «Буржуазные» замашки и настроения со временем могут превратиться в бедствие, результаты которого невозможно представить.
И тогда надзирателей, соглядатаев, сыщиков и доносчиков поставили в пример и объявили им благодарности.
А пару влюбленных подвергли критике. Критика была строгой и суровой.
От слов «тайные свидания», «объятия», «поцелуи» осведомленные женщины опустили головы, демонстрируя свою безгрешность. Осведомленные мужчины реагировали бурно, доказывая свое благородство. Особенно стыдно было паре влюбленных, они чувствовали себя хуже, чем бандиты. Потом искаженные слухи о грамотной молодежи стали быстро распространяться, первыми они дошли до нашей роты, так как она отделялась от той, где находилась эта пара влюбленных, всего лишь рекой и была хорошо видна. Вскоре эти слухи расползлись по нескольким окрестным ротам. А еще немного погодя о них уже трезвонили в каждой роте полка.
Позже в каком бы месте не появлялись любовные парочки, это непременно были те места, где находилась грамотная молодежь, как будто на их одежде были написаны иероглифы «красный».
Такие парочки влюбленных оказывались в центре внимания общественности, которая, как стихийное бедствие, обрушивала на них свои воспитательные меры по вопросам морали и нравственности.
Местные старые рабочие и служащие в большинстве своем не доверяли «искаженным слухам», придерживались очень великодушной позиции, даже сочувствовали им и переживали за них. Простые люди про себя думали: но ведь это же парни и девушки, боевые друзья-хунвэйбины, которых мы хорошо знаем.
За время, прошедшее с тех пор и по сей день, я часто задумывался над таким вопросом: почему китайские самые феодальные и самые ханжеские взгляды на половой вопрос в среде самого «революционного» поколения — хунвэйбинов — сами по себе развились до аскетизма? Почему в возрасте, когда в их собственных сердцах пышно расцветают чувства любви, они, можно сказать, не мученически переносили духовную пытку, а почти осознанно выполняли обет аскетизма? Не была ли их враждебность к людской любви своего же поколения и ее попрание подсознательным сопротивлением, что в те годы они сами не могли понять? Если это увязать с традиционной культурой, то это будет притянуто за уши. Если заключить, что то была хунвэйбиновская верность, то будет слишком метафизично. Возможно им выпала такая доля: с одной стороны, все громить, а с другой стороны, — жестоко обращаться со своим поколением? Они были похожи на «затравленного волка», талантливо созданного литератором Хай Саем, не так ли?
Образ «затравленного волка», созданного Хай Саем, как я думаю, будет как раз то определение, которое больше всего соответствует китайскому поколению хунвэйбинов. Воплощенная в них человеческая природа на самом деле проявилась в крайне жестокой революционности поколения хунвэйбинов, воплощенная в них волчья свирепость явилась именно той человеческой натурой, которая в искаженном виде вошла в поколение хунвэйбинов. Все перевернулось. Вроде бы божества и вроде нет, вроде люди и вроде нет. Слова Хай Сая «затравленные волки» можно полностью заимствовать для того, чтобы приблизительно обозначить эпоху хунвэйбинов. Хунвэйбины считали, что они богохранимое воинство, призванное спасти человечество, но их пуповина оказалась связанной с грешным миром, которую они не сумели разорвать. Хунвэйбины также считали себя истинными людьми, обладающими семью чувствами и шестью страстями, то есть всеми человеческими эмоциями, но великая культурная революция подняла их так высоко, что они уже пошли по ложному пути, им самим уже трудно было спуститься вниз с легендарной нирваны. Заставить самих осознать, что пора им стать обыкновенными людьми, было труднее, чем уговорить море успокоиться. Сами они уже не были способны сделать это. Только потом жизнь помогла им отступить.
Финал любовной пары, о которой я говорил, оказался трагическим. Девушка воспользовавшись родительскими связями, перевелась в Дацин, но сердце не зарубцевалось и в конечном счете нервы сдали. Она выбросилась из окна второго этажа больницы, пытаясь покончить жизнь самоубийством, однако насмерть не разбилась. Позвоночник раздробился на несколько частей, но она не умерла, живет по сей день, только стала живым трупом, ее тело в нескольких местах скреплено трубками.
А того парня еще до ее отъезда с командира взвода разжаловали до рядового бойца и послали разнорабочим в столовую. Когда она уехала, он каждый день ходил, как в воду опущенный, похоже у него помутилось сознание, он замкнулся, онемел, как камень.
Во время уборки урожая в роту приехала партия знакомых из Пекина. Одну из девочек этой группы определили в столовую. Ему часто приходилось работать вместе с ней. Он раскатывал тесто, она делала пампушки. Но при этом почти все время молчали. Ему ни с кем не хотелось разговаривать. Она, видя его хмурое лицо, боялась первой заводить с ним разговор.
Однажды они вместе работали в ночную смену, готовили пищу для трактористов и комбайнеров.
Он молча, с удрученным видом, раскатывал тесто, да так нажимал на скалку, что стол раскачивался, казалось, что он хочет развалить его. На глазах у него были слезы, они капля за каплей падали на стол.
36
Рота — здесь имеется в виду сельскохозяйственная рота. Такие роты были созданы на селе для трудового перевоспитания в них интеллигенции, руководящих работников и других. В них же потом направляли хунвэйбинов.