Джай уже слезал с коня, опираясь на подставленное плечо Виру. Он встал на землю и покачнулся: все плыло у него перед глазами — Тхакур, лошади, белое сари Ратхи. Виру подхватил его и с подоспевшим Рамлалом дотащил до крыльца.
— Что с ним? — встревоженно спросил слуга, разглядывая побелевшее лицо раненого.
— Ничего страшного, зацепило немного. Рана неглубокая, — махнул рукой Виру, хотя сам не был так уж убежден в том, что состояние друга совершенно не внушает опасений.
Они усадили Джая на крыльце. Рамлал вернулся в дом, чтобы принести им холодной воды с лимоном. Он почти столкнулся на веранде с Ратхой, которая, словно очнувшись, медленно побрела наверх, к себе, едва передвигая ноги. Она знала теперь, что Джай вне опасности, но события этого утра совсем истощили ее слабые силы. Если бы это был конец, только бы это был конец! Но нет, снизу до нее донесся голос Виру, докладывавшего Тхакуру о результатах проведенной ими операции.
— Мы истратили все боеприпасы, но Габбар ушел, к сожалению.
— Ничего, больше не уйдет, — проговорил Джай.
Значит, это еще не все, они будут по-прежнему рисковать своими жизнями, подставляя головы под разбойничьи пули!
Мужчины продолжали вести свою вечную игру со смертью, оставляя женщинам боль и горечь утрат.
Ратха добрела наконец до своей двери и, захлопнув ее, упала без сил на кровать. Но как утешение, как нежные объятья, как ласковое слово любимого и друга, донеслась до нее тихая песня губной гармоники — та самая, что звучала памятной ночью, когда Джай встречал рассвет под эти печальные звуки. И сейчас он послал ей трогающую душу мелодию — вместо себя, потому что ему никак нельзя подняться по этой лестнице к ней. Порядочный человек не станет оскорблять дом и хозяев таким несоблюдением приличий, презрением к традициям. Но песня — она не знает запретов, она достигла комнаты, где, свернувшись калачиком, лежала тоненькая женская фигурка, и рассказала ей то, что сказал бы он сам: что он не так уж сильно ранен, если — вот видишь! — может играть на своей гармонике, что любит ее и думал о ней все это время, и главное — что, вопреки всему, разлучающему их, они будут счастливы и будут вместе.
Она слушала чудесные обещания, которые щедро сулила ей песня, и улыбалась. И если бы Джай мог видеть сейчас ее улыбку, он поразился бы тому, как она прекрасна.
Но вместо прелестного женского лица, к которому была устремлена вся его душа, Джай видел перед собой Виру, настойчиво предлагавшего ему плоскую фляжку:
— Выпей, это всегда помогает решать все проблемы.
— Если хочешь, выпей сам, — отмахнулся Джай, с неохотой отрываясь от губной гармоники.
— Брахманское воспитание, благородные привычки, — пробурчал Виру, отвинчивая пробку.
Он уже поднял руку, собираясь отпрокинуть в рот содержимое фляжки, но тут на крыльцо вышел Рамлал с двумя стаканами воды. Рука Виру застыла на полдороге, так и не донеся, куда надо, целебный бальзам, способный, по его утверждению, врачевать любые раны.
— Нет уж, Джай, ты должен бы знать, что я бросил, — громко произнес Виру, вложив в свои слова все отвращение, которое испытывало его возрожденное внутреннее «я» к грязному пороку пьянства.
Грозно посмотрев на вместилище адского зелья, Виру тем не менее не подверг его жестокой расправе, а довольно бережно спрятал в карман куртки, аккуратно застегнув пуговицу.
Рамлал поставил на ступеньки стаканы с водой и удалился.
— Чуть не попался, — перевел дыхание Виру, глядя ему вслед. — Повезло.
Он не был бы так уж уверен в этом, если бы Рамлал вздумал обернуться на мгновение и стало бы заметно, как он усмехается в седые усы.
Глава тридцать первая
— Дедушка, ты опять не пил лекарства, которое прописал врач! Дедушка, перестань притворяться — вся деревня знает, что до одиннадцати ты все слышишь и никогда не спишь!
Басанти потрясла деда за плечо, но тот продолжал упорствовать в своем притворстве.
Нет, сегодня они точно выведут ее из себя! Все утро она ругалась с Рави, а теперь вот еще и дедушка, который совсем впал в детство и все время пытается пропустить прием таблеток.
— Если ты сейчас же не примешь лекарство, я иду на почту и звоню оттуда в Мансур. Там в больнице есть замечательный хирург — вылитый наш мясник — с большущим ножом. Он тебя отлично вылечит: вскроет тебе живот, и тогда уж мы все посмотрим, что там у тебя с печенью, — заявила Басанти, грозно глядя на старика.
Тот нехотя открыл один глаз, потом второй, а потом уж и рот, куда Басанти ловко забросила порцию таблеток и влила воду из стакана.
Дед проглотил, сморщился и — раз уж он все равно проснулся — решил немного поучить внучку жить. Не пропадать же драгоценному времени бодрствования.
— С чего это ты взяла, что от этих лекарств моей старой печени станет легче? Э, Басанти, и чем тебе нехорош наш лекарь? Почтенный человек и лечит, как учит аюрведа, а не этими таблетками, которые придумали умники из Дели, — завел он свою обычную песню.
— Да, но почтенный человек за мешок муки прописывает одно средство, а за два мешка — совсем другое. Что ты об этом скажешь? — ехидно спросила внучка, хорошо знакомая с привычками старинного дедовского знакомого — деревенского врачевателя.
Но дед не обратил на ее замечание никакого внимания и тянул свое:
— А что о тебе говорят в деревне! Конечно, грехи грешников — во рту тех, кто их обсуждает, но только благодаря тебе наши кумушки еще не умерли от скуки. Ведь с тобой что ни день, то происшествие. То тебе вздумалось работать извозчицей. Нет, только подумайте, моя внучка — извозчик! Ездит к поезду и отвозит приезжих. Молодая девушка! И почему я не отдал тебя сестре, твоей бабке Сите в Мансур. Может, там бы ты выросла как девушка из хорошей семьи. А что теперь? Все только и говорят о тебе и этом парне из усадьбы Тхакура. А все эти городские штучки, которым ты невесть где выучилась! — Дед так расходился, что даже затряс своей палкой, как бы угрожая Басанти начать ее воспитание.
— То ты собираешься отдать меня в город, чтоб я была хоть как-то похожа на приличную девушку, то говоришь, что из-за города я совсем на нее непохожа, — дернула плечиками Басанти, не выказывая никакого опасения в связи с решительностью дедушкиных намерений.
Ничего нового в этом разговоре для нее не было, и она совсем было решила оставить старика выговариваться в одиночестве, когда он случайно набрел на живо заинтересовавшую ее тему.
— А этот Виру, или как там его зовут. Виру! Что это за имя для уважающего себя человека? Кто он вообще? Ты хоть знаешь что-нибудь о его родне, занятиях, состоянии? Вот наступили времена — человек катается с моей внучкой в ее дурацкой коляске, а я не знаю, к какой касте он принадлежит! А его вчерашняя поездка к Габбару? Он что, служит в полиции? Или он охотник на тигров? Говорят, одного из них ранили. Смотри, Басанти, моя мать всегда говорила: жене вора однажды быть вдовой, — дед угрожающе сдвинул седые брови.
— Какого вора? Какой жене? — взвизгнула Басанти и, решив, что с нее на сегодня достаточно, выскочила из комнаты.
Дедушка, оставшись один, продолжал свои разоблачения, на этот раз касавшиеся брата Басанти Рави, который, к счастью, отсутствовал и потому был не в претензии.
Насчет Рави и у Басанти нашлось бы что сказать. Она привыкла, что брат, несмотря на свое старшинство, находился у нее в полном подчинении, и пользовалась этим, как могла. Но в последнее время стало ощущаться, что кто-то другой оказывает на него свое влияние, и отношения с сестрой Рави стал строить по-новому. Он успел несколько раз заявить ей, что она ведет себя легкомысленно, что ей пора бросить свои мечты о карьере танцовщицы и, уж коли она не собирается в ближайшее время замуж, заняться хотя бы учебой — они вполне могли бы это себе позволить.
В общем-то Басанти во многом была с ним согласна, но сам факт, что братец считает возможным читать ей нотации, бесил ее. У Рави явно завелась привязанность в Мансуре, и у Басанти были даже кое-какие подозрения насчет того, кто бы это мог быть. Мысль о том, что брат, которым она вертела всю жизнь, но которого очень любила, теперь принадлежит другой и настолько считается с ее мнением, что критически рассматривает поступки сестры, казалась ей невыносимой, и они ссорились с Рави каждый день.