-- Приветствую вас, мисс Грант, -- сказал я, сдёргивая шляпу и вежливо поклонившись.
-- И я вас тоже, мистер Дэвид, -- отвечала она, низко приседая в реверансе. -- Прошу вас, вспомните старую поговорку, что еда и месса с утра никогда не помешают. Мессу я не могу предложить вам, так как все мы тут добрые протестанты, но на еде настаиваю. Может случиться, что у меня найдется для вас нечто, из-за чего бы стоило остаться.
-- Мисс Грант, -- сказал я, -- мне кажется, что я и так уже обязан вам настолько, что и за две жизни не верну этот долг.
-- Должны мне? -- спросила она, и на её красивом лице появилась забавная гримаска, точно она старалась припомнить что-то важное.
-- Если только я не ошибаюсь, -- продолжал я. -- Но у нас, во всяком случае, будет время поговорить об этом благодаря доброте вашего отца, который берёт меня в поездку с собой. Однако в настоящую минуту один дурак просит вас дать ему временную свободу.
-- Вы даете себе нелестное название, -- сказала она.
-- Мистер Дойг и я рады бы были и не такому под вашим остроумным пером, -- сказал я.
-- Мне ещё раз приходится удивляться скромности всех мужчин, -- возразила она. -- Но я не смею эгоистично задерживать вас, только ради того чтобы насладиться вашим обществом за завтраком -- продолжала она, отворяя дверь в дом, который снимал для себя её отец.
На доброго быстро вскочил он коня,
В ворота помчался скорее,
Без отдыха ехал и всюду искал
Девицу, что ему всех милее.
-- Кстати, -- остановившись в двери, сказала она, грозя мне изящным пальчиком, -- Вы даже не спросили, где мои сёстры. А они так заинтересованы в вас.
-- Простите, миледи, -- подчёркнуто покаянно ответил я, -- но вы же знаете, что мужчина как сокол -- большую часть времени для него важно только то, что он видит перед своими глазами.
Она недоверчиво хмыкнула и наконец вошла в дом. А я отправился к посреднику, дабы отправить "Репейник" по новому адресу немедленно и послать курьера в Шос, чтобы переключить внимание всех моих наёмников с Мора на Стюарта.
Ближе к полудню мы выехали в Инверари в огромной громоздкой карете, размерам не уступавшей пассажирскому микроавтобусу. Мы с комфортом разместились в ней вместе с прокурором и его дочерьми, хотя я и порывался поначалу ехать верхом. На высокий облучок кареты взобрался кучер, на её запятки село два ливрейных лакея, и карета Генерального прокурора довольно быстро направилась к выезду из Глазго, возглавив целый кортеж менее изысканных экипажей. В пути все вдруг внезапно забыли, что, по сути, мы все здесь чужие друг другу, и, так как наш разговор не был обязателен, он полился совершенно естественно. Тогда-то прокурор и его дочери услышали отрывками мою историю (по крайней мере её официальную часть), начиная с того времени, как я ушёл из Иссендина, как я отправился в вынужденное плавание, сражался на "Завете", скитался по горам севера Шотландии и прочее.
В Инверари мы прибыли к утру двадцатого сентября, за день до начала суда над Джеймсом Гленом, разместившись в одном из самых больших особняков городка. Я, едва положив вещи, отправился на осмотр окрестностей, без труда отделавшись от сопровождения уставших во время поездки девушек. Генеральному прокурору же я сказал, что отправлюсь на встречу с адвокатом Стюартом, чтобы окончательно отказаться от дачи показаний в суде.
Я действительно отправился на встречу с ним, но вначале зашёл в таверну, к поверенному в моих делах с командой горцев. Как оказалось, их прибытие ожидалось ближе к вечеру, сейчас здесь была только тройка агентов заранее отправленных следить за обстановкой. Оказалось, Джеймса уже привезли из Форта и разместили в темнице замка герцога Аргайла, под охраной почти полусотни солдат. Водить на заседания суда, как удалось узнать от подкупленного клерка, его предполагалось под конвоем двенадцати охранников. И что самое худшее для нас -- закованного в кандалы. Но парни даром времени не теряли, загодя приобретя кузнечный инструмент, хотя за ним и пришлось ездить в Глазго, чтобы не навести Кэмпбеллов с их прихлебателями на след.
То что мы задумывали было по этим временам несусветной наглостью, не сравнимой даже с давешним ограблением банка. Это была по сути пощёчина самому влиятельному на сегодня в Шотландии клану и его предводителю, "Большому Кэмпбеллу", герцогу Аргайлу лично. Но в этом был и свой плюс, так как никому и в голову не могло придти, что кто-то рискнёт отважиться на нечто подобное.
XIX.
Я пришёл в церковь, где проводился молебен перед началом судебного заседания, когда проповедь уже была в самом разгаре. Надо сказать, что положение у меня на этом суде было двоякое. То есть в общественном мнении я был человеком сведения которого могут полностью поменять течение процесса, но не особенно желающим вмешиваться в него. Этаким дамокловым мечом, по прихоти судьбы зависшим над желаниями большинства присутствующих. Или, по крайней мере, затруднить их осуществление.
-- В-тринадцатых, братия, на самый закон надо смотреть как на средство милосердия, -- говорил священник, с видимым удовольствием развивая свой тезис.
Проповедь произносилась на английском языке из уважения к суду. Здесь присутствовали все судьи со своей вооружённой свитой, в углу около двери сверкали алебарды, и скамьи захолустного собора, против обыкновения, пестрели яркими одеждами юристов. Все присутствующие в церкви, начиная с герцога Аргайлского и лордов Эльчиса и Кильверрана, вплоть до алебардистов, составлявших их свиту, были погружены в глубокую задумчивость. Священник и несколько человек, стоявших у дверей, увидели, как мы вошли, но сейчас же позабыли об этом; остальные не обратили на нас никакого внимания. Итак, я находился среди друзей и врагов, пока не замеченный ими.
Первый, кого я увидел, был Престонгрэндж. Он сидел, наклонившись вперед, как хороший ездок на лошади; губы его шевелились от удовольствия, глаза были прикованы к священнику: проповедь, очевидно, нравилась ему. Чарльз Стюарт, наоборот, почти спал и выглядел бледным и измученным. Саймон Фрэйзер вел себя непристойно среди этой внимательной толпы; он сидел, заложив ногу на ногу, рылся в карманах, кашлял, поднимал брови и ворочал глазами направо и налево, то позёвывая, то скрывая улыбку. Иногда он брал библию, лежавшую перед ним, пробегал по ней глазами, казалось, читал немного, опять просматривал, затем бросал книгу, скучающе зевая.
Беспрерывно вертясь на своём месте, он случайно взглянул на меня. С секунду он сидел поражённый, так как не знал о моём присутствии на процессе. Затем вырвал из библии пол-листка, нацарапал на нём несколько слов карандашом и передал ближайшему соседу, шёпотом сказав ему что-то на ухо. Записка дошла до Престонгрэнджа, который бросил на меня только один взгляд и улыбнулся. От него она перешла в руки мистера Эрскина, оттуда к герцогу Аргайлскому, сидевшему между двумя другими лордами суда, и его светлость, повернувшись, взглянул на меня нечитаемым взглядом.
Эти переглядывания возбудили общее внимание. Все, кто был в курсе дела или считал себя таковым, шёпотом давали соседям объяснения, остальные задавали вопросы. Самого священника, казалось, привело в замешательство волнение в церкви, внезапное движение и шёпот. Голос его утратил свою звучность, он совершенно смутился и уже не мог продолжать проповедь с той же убедительностью. Для него, должно быть, до конца жизни осталось загадкой, отчего проповедь, четыре части которой прошли с громадным успехом, потерпела такую неудачу на пятой.