-- Когда я заключал этот уговор, милорд, -- сказал я, -- я, конечно, был очень тронут вашей добротой, но не могу отрицать, что заботился, кроме того, и о собственных интересах... И я стыжусь сейчас своего эгоизма. Для вашей безопасности, милорд, вам, может быть, нужно везде рассказывать, что беспокойный Дэви Бэлфур -- ваш друг и гость. Рассказывайте это, я не стану противоречить. Что же касается вашего покровительства, я отказываюсь от него. Я прошу лишь об одном: отпустите меня и дайте мне пропуск, чтобы я мог повидаться с ней в тюрьме.
Он строго посмотрел на меня.
-- Мне думается, что вы ставите телегу перед лошадью, -- сказал он. -- Я чувствую к вам расположение, чего при вашей неблагодарной натуре вы, кажется, даже не замечаете. -- Он помолчал немного. -- Предостерегаю вас: вы сами себя не знаете, -- прибавил он. -- Молодость -- горячая пора. Через год вы уже будете думать иначе.
-- О, я бы хотел, чтобы молодость моя была всегда такова! -- воскликнул я. -- Уж слишком много я видел расчетливого и эгоистичного в молодых людях, которые увиваются около ваших дочерей, милорд. Я заметил то же самое и во многих судейских стариках. Все они, весь их клан, заботятся только о своих интересах! Оттого-то я и сомневаюсь в ваших дружеских чувствах ко мне. Почему я должен верить, что вы искренне любите меня? Вы сами говорили мне, что преследуете собственную выгоду!
Тут я остановился, устыдившись, что зашел в своих упрёках так далеко. Он смотрел на меня, но на лице его ничего нельзя было прочесть.
-- Прошу у вас прощения, милорд, -- заключил я. -- Я умею говорить только прямо, по-деревенски. Мне кажется, что было бы прилично поехать навестить моего друга в заключении, но я обязан вам жизнью, и этого я никогда не забуду. И если нужно для вашего блага, милорд, то я останусь -- останусь из одного чувства благодарности.
-- Это можно было бы сказать и покороче, -- мрачно сказал Престонгрэндж, -- Легко, а иногда и вежливо сказать просто "да".
-- Но, милорд, мне кажется, что вы всё ещё не вполне понимаете меня! -- воскликнул я. -- Ради вас, за спасение моей жизни, за расположение, которое, как вы говорите, вы чувствуете ко мне, -- за всё это я готов остаться... Но не оттого, что ожидаю каких-либо выгод для себя. Если я буду вынужден держаться в стороне, когда будут судить молодую девушку, то я ни в коем случае не хочу чего-либо выиграть от этого. Я скорее готов претерпеть окончательное крушение, чем на этом основывать своё благополучие.
Престонгрэндж с минуту оставался серьёзен, затем улыбнулся.
-- Вы напоминаете мне человека с длинным носом из сказки, -- сказал он. -- Если бы вам пришлось в телескоп глядеть на луну, вы и там бы увидели Дэвида Бэлфура. Но пусть будет по-вашему. Я попрошу вас оказать мне одну услугу, а затем освобожу вас. У моих клерков работы по горло: будьте так добры, перепишите мне несколько страниц этого документа, -- сказал он, заметно затрудняясь в выборе между несколькими большими рукописями. -- А когда вы кончите, я скажу вам: с богом! Я никогда не согласился бы обременить себя заботой о совести мистера Дэвида. Если бы вы сами могли по дороге бросить часть её в болото, то поехали бы дальше значительно облегчённым.
-- Хотя, скорее всего, не в прежнем направлении, милорд! -- сказал я.
-- За вами непременно должно остаться последнее слово! -- радостно воскликнул он, как-будто подловив меня на чём-то серьёзном.
У него действительно были веские причины радоваться, так как он нашел способ добиться своего. Для того чтобы ослабить значение докладной записки и иметь готовый ответ, он желал, чтобы я всюду показывался с ним в качестве близкого ему человека. Но если бы я так же открыто появился у Катрионы в тюрьме, это могло бы иметь ложные толкования. Такова была небольшая задача, которую я внезапно подкинул ему и решение которой он так быстро нашел. Меня удерживали в Глазго под предлогом переписки, от чего я из простого приличия не мог отказаться. А пока я был занят, от Катрионы постарались избавиться частным образом, быстро переведя её из тюрьмы.
XVIII.
Переписывать документ было чрезвычайно нудно, тем более, что дела, о которых говорилось в бумагах, не требовали, как я скоро заметил, никакой спешки. И это скучное занятие было только предлогом, чтобы удержать меня от немедленного выезда в Эдинбург. Часа через два вернувшийся Генеральный прокурор заявил мне, что отправил с курьером распоряжение перевести Катриону из тюремной камеры к нему в особняк, где и разместить со всеми удобствами вплоть до его возвращения или следующего распоряжения. Поэтому мне ничего не оставалось только как подтвердить наши предыдущие договорённости.
Вечером мы с Престонгрэнджем, в довольно многочисленном обществе молодых судейских, отправились на бал в аристократический квартал Глазго, где я с большой неохотой провел некоторое время среди удовольствий и дел высшего общества. Я был представлен самым важным гостям; вообще на меня обращали гораздо более внимания, чем мне бы этого хотелось. Надо сознаться, что всё, что я видел в жизни, наложило печать мрачности на мой характер. Я видел людей, из которых многие рождением или талантами были предназначены править; и у кого же из них оказались чистые руки? Я видел также эгоизм всяких Броунов и Миллеров и не мог действительно уважать их. Престонгрэндж в этих кругах был ещё лучше многих.
Но особенно раздражало меня поведение группы молодых адвокатов, окружавших моего поручителя в поисках покровительства. Неожиданное внимание, которое Престонгрэндж проявил к никому не известному мальчишке, чрезвычайно удивило их, но не прошло и часа, как мне начали в глаза льстить и всячески подлизываться ко мне. Я получил даже прозвище, которое мне дали за глаза. Видя, в каких я хороших отношениях с прокурором, и будучи убеждёнными в том, что мне непременно предстоит высоко взлететь по карьерной лестнице, они воспользовались термином игры в гольф и назвали меня the tee'd ball*. Мне сказали, что я, по своей образованности и воспитанию, безусловно принадлежу к их обществу. Но один из этих молодчиков, тот самый худой адвокат, который был мне представлен в Хоуп-парке, порадовал меня известием, что в гарнизоне Эдинбурга у меня есть и другое прозвище, "Палач". И один из лейтенантов, друг покойного энсина, чрезвычайно желает со мной встретиться. Но вот то, что та злополучная дуэль прошла по всем правилам, никто не отрицает.
Бал закончился далеко за полночь, так что и в эту ночь мне не удалось выспаться.
Утром я разговорился с конюхом Гранта, Дойгом, который ухаживал за моим конём. Так как Дойг говорил с сильным акцептом, то и я, подражая ему, отвечал более простонародным языком, чем это было мне привычно, и не стеснялся материться. Тем более я был пристыжен, когда, после очередного такого пассажа, услышал позади себя женский голос, который продекламировал отрывок из баллады:
Седлайте же мне вороного коня,
Седлайте, седлайте скорее!
Умчусь я на нем по прямому пути
К девице, что всех мне милее!
Когда я оглянулся, то увидел знакомую молодую леди, которая стояла передо мной, спрятав руки в складках своего дорожного платья, наверное надеясь смутить меня своим внезапным появлением. Но я не мог не заметить, что она, не смотря ни на что, смотрела на меня довольно благосклонно, поэтому не стушевался.