— Новую школу построим, — тихо произнесла Фрося. — На берегу озера. Светлую, большую. Все строить школу поможем. А комсомол будет у нас, еще дружнее станем.
Ни Антонида, ни кто другой в деревне не знали, что надо для того, чтобы создать комсомольскую ячейку. Верхнеудинск был освобожден от белых, порешили, что Антонида съездит в город, все проведает, расспросит.
Вечером, когда девчата расходились по домам, Луша задержала в темных сенях Антониду, кинулась ей на шею, проговорила сквозь счастливые слезы, что собирается стать матерью
— Сыночек будет, — шептала она, закрывая в темноте лицо руками. — Мамой называть меня станет.
Антонида вырвалась, молча оттолкнула Лушу, поспешно убежала домой.
Отец заметил, что дочь взволнована.
— Ты чего, поповна?
— Перестаньте, не умно, — огрызнулась Антонида. Она ненавидела слово «поповна», не терпела и презирала все, что касалось религии, поповской службы отца.
— Через два дня уезжаю в город, — сдерживая себя, спокойно проговорила Антонида. — Разузнать все о комсомоле.
Отец Амвросий вскипел.
— Поповна! — закричал он, снова растравляя ее этим словом. — Подожми хвост! Не наше с тобой дело лезть в политику. Ты с этим комсомолом, с безбожными книжками лишишь меня сана!
— Я все равно поеду.
— Замолчи, дура! — заревел поп. — Не погляжу, что девка, отхожу ремнем по голой заднице.
— Сказала и кончено.
— Господи, — взмолился, наконец, поп. — Подумай, дура, что ты делаешь. Унгерн наступает. Японцы... Пальба дни и ночи... Неизвестно, чем все кончится, а ты лезешь в пекло. Выдать бы тебя, постылую, замуж. Да где нынче жениха возьмешь... Погибнешь ты со своим комсомолом.
Антонида резко хлопнула дверью, убежала в свою комнату, бросилась на кровать, разрыдалась. Стало страшно, нечем дышать... Она хотела отворить форточку, но с улицы оказались закрыты ставни. Антонида накинула шубейку, вышла на крыльцо, прислонилась к резному столбу.
Влажный ветерок с озера освежал, успокаивал. Слышалось, как плещется у берега вода, шумит, накатываясь легкими волнами на гладкие прибрежные камни. На спокойных волнах покачивалась блестящая луна, а утром, когда взойдет солнце, по воде пролягут солнечные дорожки.
Ветер вдруг переменился, подуло теплым с полей, запахло перепревшим навозом, талой землей, пшеничным хлебом. «Кто нынче станет пахать, боронить, сеять? — с тоской подумала Антонида. — Мужиков в деревне почти нет, война... Ничего не родит земля, опять голод будет...» Антонида подняла кверху глаза. Там было далекое темное небо. Осенью звезды большие, словно близкие и теплые, а весной они равнодушные, им нет дела до земли, до того, что на крыльце поповского дома стоит грустная, заплаканная девушка. Она совсем, совсем одна на земле. Когда-то была у нее ласковая любящая мама, остался один отец. У других девушек отцы крестьяне, красноармейцы, а у нее — поп. Стоит на клиросе, размахивает вонючим кадилом и кричит во всю глотку: «Миром господу богу помолимся!»
Тоска... Нет, не то слово... Сердце хочет тепла, ласки. И вся она истомилась, в ней ходит живая сила, горячая нежность.
Вспомнилась счастливая Лукерья, ее стыдливый шепот... Ну что ж, пускай рожает... Наплевать на нее. Девки дуры, кто они Антониде? Чужие, темные души... Безграмотные. Ну их... А как же комсомол? Комсомол — великая правда новой жизни, счастье для всех простых людей на земле. Нет, это бросить нельзя, этому надо отдать все силы. Вспомнилась подружка Люся, погибшая в боях с белыми. С кем Антониде поделиться мыслями? Если бы рядом был настоящий друг, который мог понять, поддержать. Он придет, обязательно придет... Каким он будет, самый родной, самый любимый?
Где-то далеко постреливали. Выстрелы были сухие и не страшные, не верилось, что они несут кому-то муки и смерть. Небо за лесом окрасилось розовым покачивающимся светом. Антонида поняла, что это зарево, но и оно было какое-то мирное, даже ласковое. Не хотелось думать о том, что происходит сейчас в деревне за лесом. Какая там деревня, Красноярово, что ли? Завтра надо будет узнать, что там случилось.
Но это были у нее не главные мысли в тот вечер... Живо представлялось, как взявшись за руки, она бежит с веселым, красивым парнем с крутого берега, к чистой воде озера...
Стало совсем зябко. Антонида зашла в дом, заперлась в своей комнате, подвинула стул к старому высокому трюмо. Стала рассматривать себя нехорошими, посторонними глазами. Потом торопливо сбросила кофту, спустила с плеч рубашку, встала во весь рост перед зеркалом. Оглядела себя всю и залилась слезами...
Утром Антонида пошла к деду Елизару узнать, что за стрельба была вечером. На стук ей никто не открыл, она толкнула дверь. На лавке метался в бреду постоялец старика, дедушка Елизар лежал посередь избы без сознания.
Антонида побежала за Лушей.
Василий пришел в память солнечным, теплым днем. Возле него на чурбашке сидела поповна Антонида. Заметила, что больной открыл глаза, встрепенулась:
— Как хорошо! — заговорила она, волнуясь. — Кризис миновал, теперь будем поправляться. Смотрите, солнышко какое...
Василий ничего не понимал, сухим языком облизывал шершавые, потрескавшиеся губы. Он не мог взять в толк, как в избе оказалась попова дочка.
Антонида подала Василию кружку молока, он жадно выпил.
— Как вы себя чувствуете? — спросила Антонида.
— Где Елизар? — с трудом проговорил Василий.
Антонида отвернулась, печально ответила:
— Дедушка две недели как умер. И вы тяжело болели. Сыпняк был... Я за вами ходила. И Луша.
Тиф... Василий закрыл глаза. Радости от выздоровления он не ощущал. В голову заполз холодный страх: не сболтнул ли в бреду о своем золоте, о богатстве в Никишкиной пади... Чуть приоткрыл глаза, исподтишка взглянул на Антониду, которая подметала пол, подумал: «Выдаст, подлая, ежели проведала...»
Перед глазами все закачалось, поплыло. Антонида увидела, что больному плохо, склонилась над ним. Василий тупо смотрел на ее голую шею, в широкий ворот платья.
Без малого месяц Антонида, Луша, Фрося ходили за больным Василием. В первые дни привезли фельдшера, он сразу сказал: тиф...
Старый Елизар скончался, так и не придя в чувство, все ругал в бреду какую-то контру, гнал прочь из своей избы.
Болезнь дальше по селу не пошла.
Амвросий, когда узнал, что дочь ходит за тифозным, ошалел от ярости, выгнал Антониду из дому, запретил показываться на глаза. Несколько дней она прожила у Лукерьи.
А тут к Амвросию заявился нежданный гость, читинский архиерей. С помощью молодцеватого монаха-чернеца слез с тряской двуколки, благословил оторопевшего Амвросия. Объяснил, не дожидаясь расспросов, что заехал по пути из Урги, где гостил у своего брата-миссионера... «Надумал поглядеть, сколь успешно в соседней епархии обращается в православие бурятское население, как бегут от христовых пастырей семейские еретики-уставщики... Дорога моя лежит в Иркутск».
Умывшись и усаживаясь в красное плюшевое кресло с вылезшими пружинами, архиерей сказал, что визит его в Густые Сосны не служебный, а сугубо личный и даже, если угодно, негласный. В Иркутске он не предполагает делать владыке об этом никакого сообщения.
Амвросий слушал преосвященного, не выказывал излишнего раболепия, сокрушенно покачал головой:
— Время, владыко, для подобных разъездов неподходящее. Денно и нощно пальба, разбой.
Архиерей приказал монаху занести в дом корзину с продуктами, кивнул головой.
— Кровь и разбой повсеместно. Поговорим и об этом. — Он несколько растерянно осмотрелся вокруг. — А где же ваша супруга, отец Амвросий?
— Попадья-то? Вдовый я, владыко... — Амвросий наморщил лоб, вспоминая забытое слово. Наконец, видимо, вспомнил: — Дщерь... Дщерь у меня, поповна, одним словом... У соседей она, сейчас сбегаю, позову.
Пока хозяин ходил за дочерью, архиерей поднялся с кресла, с удивлением подошел к стене, на которой висели большие рога изюбря, старая бердана, широкий охотничий нож, патронташ с заряженными патронами.