Сам Врублевский, или скорее Баумфогель внешне никак не реагировал на ход процесса. Он сидел с отстранённым видом, спокойный, казалось, ему нет никакого дела до показаний свидетелей. Изредка, правда, он вставал и бросал судьям одну и ту же фразу: «Я не Рихард Баумфогель и никогда не был в Брадомске».
Баумфогель под другим углом зрения
Наконец длинный список свидетелей обвинения был исчерпан, и суд приступил к допросу Томаша Саменьского — директора государственного земледельческого хозяйства из-под Легницы. Это был первый из немногочисленных свидетелей защиты.
— Свидетель, что вы можете сообщить суду по этому делу?
— Человек, сидящий на скамье подсудимых, в котором я узнаю Рихарда Баумфогеля, спас мне жизнь, или, если выразиться Иначе, дал шансы её сохранить. Не исключено, что это был минутный каприз шефа брадомского гестапо, который он себе позволил, чтобы утереть нос коллегам в Петркове. Однако факт — вещь упрямая, и я заявляю, что именно Баумфогеля следует благодарить за то, что я нахожусь сегодня здесь, в этом зале.
Заявление Саменьского произвело эффект разорвавшейся бомбы. Публика загудела, и председатель был вынужден прибегнуть к помощи судейского колокольчика, чтобы успокоить страсти.
— Свидетель, поясните, пожалуйста, свои слова.
— Я был кадровым офицером польской армии, — начал рассказывать Саменьский. — Участвовал в сражении под Кутно. После этого сражения был произведён из поручиков в капитаны. Мы стремились пробиться к Варшаве, но потерпели поражение. Сдаваться в плен не хотелось. У какого-то крестьянина я выменял мундир на штатскую одежду. Пробрался в Варшаву и стал подыскивать какую-нибудь работу. Попробовал заняться торговлей, но особых талантов в этом деле не проявил. В то же время активно искал возможность продолжать борьбу с оккупантами.
— Свидетель, вы жили в Варшаве с семьёй?
— В то время я был ещё холостяк. Остановился у родителей. Где-то в декабре или в январе — точно не помню — немцы объявили, что все находящиеся на военной службе офицеры, а также офицеры запаса должны явиться в указанный день на Гданьский вокзал в Варшаве, откуда они будут отправлены в лагеря для военнопленных офицеров. К тем, кто уклонится от выполнения этого предписания, будет применена смертная казнь. Поскольку в руки немцев попали не только домовые книги с фамилиями жильцов, но и военные архивы, они имели в своём распоряжении полный список членов офицерского корпуса. Поэтому надо было уходить в подполье. Обстоятельства сложились для меня счастливо, у меня на руках оказались документы Яна Майорека — взводного из моей роты, который погиб одним из первых после нападения гитлеровской Германии на Польшу. Он пал смертью храбрых в шестом часу утра первого сентября 1939 года. Тогда мы ещё могли устроить ему похороны с воинскими почестями. Я захватил воинскую книжку убитого и его паспорт, чтобы переслать потом семье, проживавшей под Слонимом, но события развивались так стремительно, что сделать это не удалось. С помощью документов Майорека я перевоплотился в него, когда решил исчезнуть из Варшавы. Думаю, сам взводный похвалил бы меня за находчивость.
— Несомненно, — вставил один из заседателей.
— Таким образом, уже будучи Яном Майореком, — продолжал свидетель, — я очутился в Петркове, где начал работать на стекольном заводе «Гортензия». Там вскоре начали создаваться различные конспиративные группы. Я стал членом одной из них. Во время оккупации самой распространённой формой борьбы, к которой прибегали патриоты почти на всех промышленных предприятиях, был саботаж: мы снижали темпы производства, ухудшали качество изделий, задерживали поставки выпускаемой продукции, предназначавшейся для вермахта. В «Гортензии» я проработал два с половиной года. Однажды меня предупредили, что в поле зрения гитлеровцев попала и моя особа, а это уже попахивало арестом. Необходимо было исчезнуть из города, пока не поздно. Перед уходом из Петркова я получил явку партизанского отряда, который формировался в лесах под Каменьском. В нём я нашёл своё место в боевом строю, по-прежнему под именем Яна Майорека.
— Свидетель, а почему вы не сообщили командованию отряда своё настоящее имя и воинское звание? — спросил прокурор.
— В партизанском движении были вообще приняты не имена, а клички. Я, например, выбрал кличку Лигенза. А своё воинское звание не сообщил потому, что это могло быть расценено как желание стать командиром отряда, которым в тот период руководил бывший старший сержант. Я не испытывал ни малейшего желания выступать в роли его конкурента.
— Правильное решение, — буркнул себе под нос председатель.
— Наш отряд был малочислен, всего двадцать человек, да и тех можно было назвать, фигурально выражаясь, приходящими партизанами: парни из окрестных деревень нередко возвращались после задания в свои дома, а потом снова собирались в отряде для проведения той или иной боевой акции. С оружием дело обстояло неважно. Весь наш арсенал с оставлял и/ несколько старых польских пятизарядных винтовок, два немецких шмайссера, самое разное холодное оружие и гранаты из расчёта по четыре штуки на брата. Патроны были на исходе. Мы решили улучшить ситуацию с оружием за счёт разоружения немецких солдат и налётов на небольшие посты жандармерии. Несколько таких дерзких акций действительно удалось, хотя захваченные трофеи не оправдали ожиданий. Но немцы после этого начали настоящую охоту за отрядом. Должен также подчеркнуть, что мы поддерживали постоянную связь с Петрковом, где размещалось руководство подпольного военного округа.
— Вы имеете в виду округ Армии Крайовой? — спросил председатель.
— Да. В Петркове нас снабжали одеждой и другими необходимыми партизанам вещами. Там мы имели несколько надёжных поставщиков, которые доставляли заказанные товары на партизанские «маяки». Трудно переоценить роль, какую играли в лесной лагерной жизни такие, например, вещи, как фонарики и батарейки. Наш снабженец привозил фонарики с какой-то ченстоховской фабрики, а батарейки — из самой Варшавы. На всю жизнь, наверно, врезалось в память название батареек — «Карбо».
— Да, но разве это так важно? — вставил замечание прокурор Щиперский.
— Итак, в августе 1942 года наш маленький отряд был неожиданно атакован немецкой жандармерией. Фашисты незаметно подошли к нашему лагерю и на рассвете открыли огонь. В этом несомненно была и наша вина. Роковую роль сыграла, по-видимому, потеря бдительности, то, что мы преступно уверовали в спасительную силу лесной чащобы. Нельзя также сбрасывать со счетов и неопытность нашего командира. В завязавшейся перестрелке несколько партизан, в том числе и старший сержант, были убиты. Недолго раздумывая, я принял на себя командование отрядом и попытался организовать отпор врагу. Однако силы оказались слишком неравны, надо было думать об отходе. Кое-как нам удалось вырваться из окружения, хотя и с потерями. Отряд двигался, теряя бойцов, в направлении Брадомска. Ребята надеялись оторваться от преследователей, чтобы выйти затем на партизанскую явку, находящуюся в городе. В случае удачи мы могли там передохнуть и собраться с силами. Всё шло по плану, но при подходе к Брадомску отряд напоролся на патруль жандармерии. Вновь завязалась перестрелка. Я был ранен и потерял сознание. Потом мне удалось узнать, что моим товарищам всё-таки удалось отбиться и уйти в безопасное место.
— Что же, они вас бросили? — спросил один из заседателей,
— В тех условиях взять меня с собой они не могли. Надо было меня добить, но они, видимо, решили, что я мёртв. Очнувшись, я понял, что нахожусь в камере гестапо в Брадомске. За мной ухаживали как за важной птицей. Причины такой заботливости я хорошо понимал. Самоубийство, наверное, было бы самым лучшим выходом из того положения, в каком я оказался, но мои опекуны не отходили от меня ни на секунду, Возле кровати постоянно сидел охранник, а лечащий немецкий врач имел задание поскорее поставить меня на ноги. К несчастью, рана быстро заживала, и с каждым днём я чувствовал себя всё лучше и лучше. Наконец на двенадцатый день врач решил, что я достаточно здоров для того, чтобы мною могли заняться сотрудники гестапо, Мне помогли одеться, после чего два охранника подхватили меня под руки и поволокли в кабинет Баумфогеля. Тогда-то и произошла наша первая встреча. Он сидел за своим огромным письменным столом в сорочке с короткими рукавами, Когда меня втащили в кабинет и я, превозмогая боль, прислонился к стене, Баумфогель обрушил на меня поток грязной площадной брани.