Петруха, как того требовал обычай, сошел с коня, поклонился в пояс.
— Здрав буде, князь Василь Михайлыч.
— И тебе доброго здоровья. Какая нужда привела?
— Приказано тебе, князь, на Москву явиться и царевну с собой привезти.
— Какая царевна? — вспыхнул Василий. — Белены объелся?!
— Охолонь, князь. А карета в перелеске? Дозволь-ка в избу глянуть.
— Ступайте прочь! Серебрянка — владение Пожарских, и никому чужому не дозволено сюда вторгаться.
Петруха кивнул послужильцам.
— Заходь в избу, робяты!
— Не пущу!
Василий сверкнул саблей и зарубил одного из холопов. Остальные отпрянули. Петруха, поняв, что князь от дверей без боя не отступит, разрядил в него пистоль. Пуля угодила в правое плечо. Сабля выпала из повисшей плетью руки.
Демша ринулся, было, во двор за оглоблей, но когда выскочил, то увидел, что в его сторону направлен десяток пистолей.
— Кинь, кинь, Демша, — хриплым, осевшим голосом приказал Василий.
Из избы раздался испуганный возглас царевны.
Глава 10
РУБЕЦ МАСАЛЬСКИЙ
Князь Масальский был не в меру доволен: отныне царевна Ксения в его хоромах, больше никуда не выпорхнет. «Царь» Дмитрий будет зело порадован сей юной красавицей. Правда, о Ксении помышлял и боярин Басманов, но видел татарин во сне кисель, да не было ложки. Нечего было о царевне Расстриге заикаться.
Василий Масальский отменно ведал, кто под личиной царя идет на Москву. Ведал и посмеивался: пусть маленько поцарствует, а затем ему бояре — коленкой под зад, своего государя на трон возведут, кой во всем будет послушен столичной знати. Пока же Гришку Отрепьева надо всячески ублажать, глядишь, богатой вотчиной пожалует, серебра из казны отвалит. Не в накладе останутся и другие бояре.
В покои вошел дворецкий, доложил:
— Васька Пожарский, кажись, вот-вот окочурится.
— Что с ним?
— Лихоманка скрутила. Горит весь. Никак помрет без лекаря.
— Туда ему и дорога, ступай!
Масальский недолюбливал семью Пожарских. Их одряхлевший род так бы окончательно и затух, если бы не Борис Годунов. Допрежь царь Марью в верховые боярыни назначил, а затем и ее сыновей в стольники возвел. Уж куды ожили Пожарские! Выскочки, книжники! Марья-то в деда пошла, Федьку Берсеня-Беклемишева, великого грамотея. Уж такой был всезнай, царя принялся уму-разуму учить. Вот и лишился головы. И княгиня Марья своей ученостью кичится. Не зря же ее Борис Годунов приставил к своей дочери, дабы всякие науки заморские постигла. И сыновья туда же. Василий Пожарский, чу, западные языки ведает. Да на кой они прок нужны? Веками жили без всяких там немецких и греческих книг и умишком не оскудели. Одна поруха от западных книг, не надобны они святой Руси… Васька Пожарский. Умник выискался. Взял да и увез царевну на свой починок. То же мне Егорий Заступник. Никак матери своей наслушался, коя много лет царскую дочь пестовала. И чего добился? Ныне подыхает в подклете. Государев преступник… Да, пожалуй, и не преступник. Никакого зла он супротив нового царя не замышлял. Поглянулась ему царевна, вот и задурил по младости лет. Ныне, чу, помирает. И поделом! Холопа зарубил, своеволец. О чем башкой своей думал, когда царевну увозил? Сам на пулю напросился… Надо бы царю о Ваське поведать. Может еще больше расщедрится. Но будет ли он доволен смертью Васьки? Пожалуй, нет. Царь из кожи вон лезет, дабы привлечь на свою сторону бояр. Не дай Бог, еще недовольство выкажет. Зря, мол, ты, Василий Масальский, князя Пожарского погубил. Мне с Ксенией не под венец идти, а лишь потешиться. Хочу в тишине и благоденствии царствовать… Пожалуй, надо за лекарем послать…
Василий лежал на рогожных холстах и бредил:
— Ксения… Лада моя… Я спасу тебя.
В потухающем сознании возникло бледное, опечаленное лицо царевны. В карете она взяла в свои ладони его голову, и, роняя слезы на его лицо, все шептала, шептала:
— Потерпи, любый ты мой… Потерпи, Васенька… Ты не умрешь.
Василий потерял сознание на крыльце, но он не ведал, что ему повезло, ибо пуля, угодив в предплечье и не задев кость, прошла навылет. Не чувствовал он, как Демша остановил его кровь, а затем перевязал рану. Он очнулся в колымаге, и первое что он увидел, были страдальческие глаза Ксении. Через невыносимую боль он радовался ласковым словам Ксении, а затем вновь забылся…
Когда пришел немчин с порошками, настоями и отварами в темных скляницах, Василий бредил и метался.
— Подержите его, — приказал холопам лекарь. — Мне надо осмотреть рану.
Вздохнул, покачал головой:
— До утра бы не дожил. Жуткая горячка. Надо вытягивать жар.
Глянул на Масальского.
— Мне тут неотлучно надлежит сидеть. Боюсь, и трех дней не хватит. Кто будет платить?
— Не волнуйся, господин-лекарь. Тебе заплатят любую цену, кою ты назовешь.
— Хорошо. Тогда перенесите больного в светлую комнату, и откройте окна.
При Борисе Годунове существовало непременное правило: все иноземные лекари должны отменно говорить по-русски, «дабы каждое слово было внятно».
Василий Масальский уже смекнул, кто будет расплачиваться за исцеление Василия Пожарского. Мать, Мария Федоровна. Но пока она пусть остается в неведении, иначе на Москве поднимется шум, кой совсем не нужен Масальскому.
Когда Василий пришел в себя и увидел лекаря в напудренном парике, то в первую очередь спросил:
— Где царевна?
— О, майн гофф. Больной продолжает бредить.
Немчин ничего не знал о царевне Ксении.
— Я в полном рассудке. Где царевна?
Василий приподнялся, ухватил пожилого лекаря за бархатный камзол и тотчас рухнул от пронзительной боли на ложе.
— Вам нельзя делать резких движений. Какой же вы резвый. Лежите спокойно.
— Слышь, лекарь. Я тебя в третий раз спрашиваю: где царевна Ксения?
— Святая дева Мария! Он не бредит. Мои порошки, мази и отвары начали действовать раньше срока… Я ничего дурного не слышал о принцессе Годуновой. Рассказывают, что она находится в бывшем дворце отца.
Василий закрыл глаза и отвернулся к стене. Этот старый немчин то ли пользуется старыми слухами, то ли и в самом деле Ксению вновь увезли в хоромы Годунова, и от этого тревога на сердце не только не улеглась, но и усилилась. Надо быстрее подняться на ноги, а затем предпринять все возможное и невозможное для спасения Ксении.
Немчин вышел, и вскоре в горенку вошел рябоватый слуга с медным подносом.
— Изволь откушать, князь.
— Что у тебя?
— Клюквенный напиток и сбитень. Но садиться, как сказал лекарь, тебе еще нельзя.
— Да пошел он к дьяволу!
Василий привстал на локоть, поморщился и с удовольствие осушил оловянную кружку сбитня.
— А теперь покличь своего господина.
— То не в моей воле, князь. Наше дело холопье.
— Масальский у себя?
— Кажись, был у себя.
— Тогда я сам к нему пойду!
— Да куда уж тебе, князь? Чуть живехонек. Оклемайся допрежь.
Холоп понизил голос и добавил:
— В сенях караулят оружные послужильцы. Мигом посекут.
— Жаль, саблю у меня отобрали, сучьи дети.
— Саблю, — хмыкнул холоп. — Изрядно же ты Игоську завалил. И поделом ему, псу.
В последних словах холопа прозвучало нескрываемое злорадство.
— Аль чем тебе насолил, Игоська?
— Еще как, — холоп глянул на низкую сводчатую дверь и присел на лавку. Тихо поведал:
— Злыдень он. Жена моя, Авдотья, двух чад мне принесла, да не повезло, ибо младенцами преставились. А потом мою Авдотью боярин Масальский выдал за другого холопа.
— От живого-то мужа?.
— Эка диковинка. Не от меня первого, не от меня последнего жен отнимают. Холопья доля самая горегорькая, боярин что хочет, то и вытворяет. Взял да и передал Авдотью холопу Игоське. Вот уж был жеребец! Ребятню, как молотом ковал. Боярин за каждого рожденного мальца братину доброго вина и новые сапоги Игоське жаловал.
— И что с Авдотьей?
— Вконец изъездил ее Игоська, квелой стала, преставилась года через два, а Игоське вновь чужую жену привели. Боярину приплод нужен.