На мгновение он представил себе, какой была бы жизнь, если бы все шло так, как он того хотел. Не было бы неприятностей, не страдали бы ни окружающие, ни он сам, все шло бы гладко. Так нет же, все словно сговорились противоречить ему во всем, представлять белое черным и явно извращать истину. Эх, он еще за себя постоит — выздоровеет, снова возьмется за перо (на домашних нужно будет почаще воздействовать палкой) и докажет всему миру, кто такой Матей Матов. Прежде всего он поставит на место всех лжепатриотов, разоблачит их мнимые заслуги.
Матей Матов не такой человек, чтобы, высказав что-нибудь, отказаться потом от своих слов, обещать и не исполнить обещанного, начать дело и остановиться на пол пути. Нет, он все доводил до конца и потому, может быть, нажил столько врагов. Люди любят золотую середину, а он всегда занимал крайнюю позицию, стоял прежде всего за правду. Плохо только то, что он с одинаковой страстью боролся и за ничтожное и за существенное, часто впустую тратил порох.
Он не мог простить своим ближним того, что они мирятся с беззакониями, закрывают глаза на грязные сделки крупных и мелких заправил.
"Просто удивительно, почему в газетах не пишут о таких безобразиях?" — думал он и приходил в раздражение.
Раздражали его все эти неурядицы в жизни, это бесстыдство алчности, наглость аппетитов. Он не мог взять в толк, как это какой-нибудь ничтожный казначей, какой-нибудь глупый как пробка интендант — не успеешь оглянуться — строят себе двухэтажные дома, начинают жить на широкую ногу и смотрят на тебя этак сверху вниз, словно ты ничтожество, словно не ты, а они проливали свою кровь под Демиркаем или где-нибудь еще.
Поздно нащупал Матей Матов невидимые нити этой грязной аферы, именуемой болгарской жизнью, поздно разглядел организованный разбой, неутомимый, постоянный и безоглядный, участники которого связаны круговой порукой; поздно распознал эквилибристику закона, которая не оставляла места для доблести даже в преступлении…
Он с тоской убеждался в том, что презренные людишки, населяющие многоэтажные дома, не успев выбраться из своих вонючих клоповников, уже разыгрывают из себя людей "высшего света", а все эти дома воздвигнуты на подлости и воровстве.
Как тут не возмущаться? Может быть, если бы ему удалось постичь эту истину вовремя, и он не отличался бы теперь от других, но, слава богу, что он не постиг ее, зато совесть его чиста.
Матей Матов ощущал тайное удовлетворение от этого сознания. Он был чист, как голубь, и потому мог сейчас судить других. Да, придет и его время, скажет и он свое слово, и тогда… Тогда он будет торжествовать, а они — проливать слезы.
"Терпение, господин полковник, как только одобрят вашу книгу, мы выдадим вам аванс…"
Вечная песня! А почему бы не одобрить ее? Почему другим одобряют в течение нескольких дней, а его книга вот уже целый год лежит в министерстве? Почему? Только потому, что в ней заключена истина! Да, в ней он беспощадно обнажает все недуги, бередит рану, прямо, без всяких обиняков, вскрывает корень зла! Ну конечно, они не сошли еще с ума, чтобы разоблачить самих себя, бросить себе обвинение и принять на собственные головы позор прошлого, вину за все народные бедствия!
Совсем недавно, не далее как вчера, он в последний раз ходил в министерство. Там его знали, он уже успел надоесть всем своими посещениями, своей манерой держаться так, словно его книга была самым важным делом, которым все должны интересоваться и заниматься, остановив государственную машину.
Встретил его молодой человек в чине капитана (а ведь прежде на эту должность назначали подполковников и полковников), но не тот, что встречал его раньше (только и делают, что меняют их, словно караул). Он почтительно выслушал его просьбу и сказал:
— Сейчас посмотрю, господин полковник. Прошу присесть.
Внимание подействовало на Матея Матова ободряюще, он загорелся надеждой. Зал большой, по стенам развешаны картины сражений — у Булаира, Люле Бургаса, Черной, Добрича, Кумана, — но нигде и помину не было о битве у Демиркая… Устроились те, кто умеет устраиваться… Он иронически улыбнулся, глядя на этот ненужный балласт, ибо было что-то смешное в этом бахвальстве собственным банкротством[11]. Настоящие джентльмены в подобных случаях почитают за благо раскроить себе череп.
Капитан вернулся с рукописью Матея Матова — он сразу узнал ее. Почуяв что-то недоброе, он нахмурился. Капитан машинально раскрыл рукопись, и тут Матей Матов увидел, что вся она исчеркана красным карандашом.
— Вот ваша рукопись, господин полковник. Вот и резолюция господина начальника, можете ознакомиться с ней, если вам угодно.
Матей Матов взял рукопись и прочел следующую резолюцию, написанную мелким, ровным почерком на первой чистой странице.
"События освещены неверно и неточно, факты извращены, толкование их субъективное, чувствуется желание автора выпятить себя и свои личные заслуги в ущерб другим. Отсутствует объективная оценка операции. Некоторые правильные мысли автора о морали и политике еще не дают ему права брать на себя роль судьи".
Ниже следовала подпись, которую он не смог разобрать.
Матея Матова прошиб холодный пот. Надежды, которые он возлагал на эту книгу — и деньги и слава, — рухнули. Так оно и есть, трусы стараются избежать ответственности. "Неверное освещение фактов", "отсутствие объективной оценки". Да, да. Конечно, раз вам невыгодно…
— Странно, — сказал он, — очень странно. Впрочем, я издам ее сам.
— Разумеется, — поторопился согласиться капитан. — По крайней мере, вы будете свободны в своих оценках. А так, официально… нельзя. Истина хороша, ко ведь, вы знаете, наше дело зиждется на принятой версии.
"Вернее, на лжи", — хотел поправить его Матей Матов, но сдержался.
— Самое скверное, что канителили целый год, — сказал он все так же нерешительно, совсем упав духом. Затем он попытался улыбнуться. — Вам известно ведь, как это у нас делается.
Капитан смотрел на него с состраданием. Этот человек выглядел таким несчастным и удрученным… Очевидно, он искренне стремился быть полезным, хотел высказать все, что думает, но не было у него воли, вернее, возможности, сделать это. Эти возможности не зависели от личных качеств человека; они определялись разными там канцеляриями, родственными связями и влиятельными знакомствами. Боже упаси — с такими ходами, с такой моралью Матов не имел ничего общего. Он встал, завернул рукопись в газету и только сейчас вспомнил, что и ему свойственна гордость, что и ему позволительно проявить свое достоинство.
— Собственно, — сказал он, взяв фуражку, — я наперед знал, что так получится. Хотелось только проверить, существует ли еще честность. Естественно, люди, которых обвиняешь, не могут быть твоими доброжелателями. Но им не удастся увильнуть, правда должна восторжествовать.
— Пожалуйста, господин полковник, — сочувственно ответил капитан, ничуть не обидевшись, — вы вправе делать все, что находите нужным. В конце концов, в Болгарии существует свобода мнений…
— Оно и видно, — сказал Матей Матов и, поклонившись, добавил: — До свидания.
Он уже закрыл было за собой дверь, провожаемый молчанием, но вдруг снова приоткрыл ее и повторил твердым, почти начальническим тоном:
— До свидания, господин капитан!
Капитан сконфузился, вскочил, как на пружине, и отчеканил:
— До свидания, господин полковник. Извините…
— Ничего… Это только подтверждает мое убеждение…
Он вышел с пакетом в руках и двинулся по длинным коридорам, стараясь улыбаться, дабы не показать рассыльным, что потерпел поражение. "Причины разгрома" принесли ему, к сожалению, лишь новые огорчения, причин которых он не мог понять. Выйдя на улицу, он разозлился на себя за то, что оказался таким слабохарактерным, не пошел к начальнику требовать объяснений. Быть может, этим он смог бы добиться чего-нибудь, ведь эти тыловые герои признают только силу.
11
Имеется в виду поражение Болгарии во Второй балканской (1913 г.) и первой мировой войнах.