— Какие добрые! Ничего, в убытке не останутся; вернется им сторицей. Блюм имеет в этом уже недурной опыт.
Север рассказал Воине историю с Карпинским. Воина не принял ее слишком горячо к сердцу, а лишь, подперев подбородок золотым набалдашником тросточки, заметил язвительно:
— Из этого вывод, что Блюм — «активный гражданин», — так называют роялисты якобинцев и воришек. А где-то сказано: «Кто не дерет шкуры с ближнего, с того самого будет содрана шкура». Не знаю, верно ли цитирую, надо будет спросить у епископа Коссаковского. Пойдем, однако, отдать должные по чести пани Ожаровской.
Дорогу им преградила панна Тереня, накинувшаяся сразу на Зарембу.
— Так это вы меня опекаете? — воскликнула она с комическим упреком.
— Я вынужден был отступить перед капитанским чином. Куда мне равняться с фон Блюмом.
— Ага, теперь я знаю, откуда ветер дует! Сейчас скажу Изе, как вы ко мне нежны!
Сделала комический реверанс и убежала.
— Жаль беднягу Марцина, если принимает ее всерьез! У нее в голове только забавы да амуры.
— Все одинаковы, — прошипел Воина со злобой. — Я все больше преклоняюсь перед мудростью Магомета. Это единственный из мудрецов, который понял природу женщины и дал ей то, что ей было нужно: тюрьму гарема и виселицу в перспективе. Женщина — прекраснейшее создание природы, но, к сожалению, в такой же степени неудачное.
— Пан Воина опять что-то клевещет на женщин, — засмеялась Ожаровская, подходя к ним, окруженная свитой дам и молодых людей, штатских и военных.
— Напротив, я как раз сейчас восхвалял Магомета и радости гаремов.
— Так вы ненавидите женщин? — спросила графиня Камелли.
— С горя, что не могу их всех сразу любить!
— За такую ненависть он должен быть приговорен к пожизненному супружеству.
— Помилуйте, наказание чересчур жестокое! — воскликнул какой-то щеголь в полосатом фраке.
— Ужасно скучное и к тому же неостроумное! — решил один из братьев Кротовских.
— Вы в самом деле восхваляете гарем? — приставала княжна Четвертынская.
— Я люблю привилегии, которые могу поддерживать хлыстом и лаской! — иронизировал Север, пуская в ход уже, по своему обыкновению, такие ракеты каламбуров и злых острот, что все кругом хохотали, несмотря на прозрачно скрытые в них колкости.
Иза, приблизившись к Северу, шепнула ему:
— Я бы хотела уехать поскорее и незаметно.
— Жду твоего мановения!
Когда она отошла, он подозвал Сташека, который что-то слишком усердно хозяйничал у зеленого фургона, где находились запасы, привезенные офицерами.
— Скажи Мацюсю, чтобы был готов каждую минуту!
— А ведь еще, пан поручик... — он посмотрел с горестью на бочонки, — должна быть иллюминация... еще...
Язык у него уже заплетался, но, встретив нахмуренный взгляд, он вытянулся в струнку, повернулся на каблуках и ушел послушным солдатским шагом.
Северу хотелось отколоться от общей компании, но то и дело его брали в плен разные группы и ему приходилось разговаривать, сыпать комплиментами, пожимать чьи-то руки и пить, несмотря на то что ему надоели все эти забавы, раздражали разомлевшие дамы, а Сиверсовы офицеры, бойкие, утрированно галантные перед дамами и слишком свысока любезные к мужчинам, выводили его из себя. Под конец он уже нарочно бросал им едкие, оскорбительные словечки. Толкал локтями, при первом же проявлении с их стороны раздражения клал вызывающе руку на рукоять сабли. Особенно неприятно ему было смотреть на Блюма, не отступавшего ни на шаг от Терени, но и тот, несмотря на явные придирки и намеки, не дал вывести себя из равновесия, принимая их со снисходительной улыбкой. В конце концов Север оставил их в покое, покоряясь страстным взглядам Изы, которая как будто бдительно следила за ним, с неподражаемой нежностью, мастерски разыгрывая при этом восторг и любовь, оказываясь поминутно на его пути, поминутно бросая на него любовные взгляды, обрывки слов, дышащих жаром и бросаемых мимоходом, рукопожатия, прикосновение благоухающих кудрей или даря его вниманием столь заметным, что кругом подымался общий шепот и кавалеры, возлагавшие свои надежды на наследие Цицианова, бросали на него ревнивые взгляды. Минутами это доставляло ему даже удовольствие, и он торжествующе обводил глазами лица соперников, чаще же принимал эти знаки внимания с неудовольствием и тревогой.
«Манит меня, как ребенка фигой!»
Не успел он подумать, как она очутилась перед ним.
— Сейчас будут какие-то сюрпризы, а потом мы убежим. Ты молчишь?
— Молюсь на тебя! — с трудом произнес он лживый, затасканный комплимент.
— В моем сердце — храм для тебя! — повеял на него ее шепот, с которым она удалилась.
«Скорее заезжий дом, где останавливается всякий, кто захочет!» — мелькнуло у него в уме, и тут же он подумал: «Откуда во мне эта странная злоба и раздражение?»
Но мысль его прервал появившийся в двух шагах от него Новаковский. Рядом с ним шел какой-то субъект с бочкообразным животом и лицом, лоснящимся, как миска топленого масла. Одет он был в полотняный балахон, подпоясанный простым ремнем, на котором висела сабля в черных железных ножнах. Выражение лица у этого шляхтича позволяло угадать в нем бывалого человека, завсегдатая сеймов и пьяницу. Увидав, однако, дам, он снял с головы потертую шляпу, провел рукой по мохнатым усам и стал раскланиваться во все стороны. Стройный паренек в темно-синем жупанчике, с лицом херувима, сопровождал его, не отставая.
Новаковский шепнул что-то Блюму, и тот вежливо подошел к незнакомцу.
— Просим в нашу компанию, вместе поужинать!
— А с кем имею честь? Меня зовут Кулеша. Сын ливского стольника. А это — мой сын.
— Садитесь, сударь, без церемоний! — приглашал слегка возбужденным тоном Новаковский.
Пришлось, однако, представить его участникам пикника и дамам. Он чмокал всех по очереди в ручку, вплоть до горничных, только те разбежались во все стороны.
— Нещипаные птахи всегда пугливы. Ясь, поцелуй ручки девчатам!
Ясь, покраснев, как пион, казалось, вот-вот разревется от смущенья, но под строгим оком родителя вынужден был целовать; дамы взяли его на свою половину и, любуясь его красотой, стали кормить его конфетами, как птичку, гладить, а в конце концов и нежно целовать.
— Вы должны нас догнать! — смеялся Блюм, наливая Кулеше огромный кубок.
— По плодам их познаете их.
Кулеша чмокнул языком о небо, точно кто хлопнул бичом, и осушил кубок.
— Малые пичужки — пустые штучки! Не с такими случалось иметь дело. Могу высушить этот бочонок до последней капли не отрываясь, — указал он на ведерный бочонок, поставленный на козлы.
— В нем целых пять гарнцев!
Кулеша взял бочонок за оба конца и взвесил в руках.
— Выпьете? — вскричал даже Воина с удивлением. — Одним духом?
— В больших делах достаточно пожелать, а кто пожелает — тот свершит, — проговорил он хвастливо, уснащая свою речь латынью.
— Латынь безупречная, живот — как у бернардина, а все же бьюсь об заклад, что вам не осилить.
— Держу, что выпью! — протянул тот руку, лукаво подмигивая припухшими глазками.
— Двадцать пять дукатов, что — нет! — горячился Воина.
— А я ставлю за него! — воскликнул фон Блюм, скорый на всякий азарт.
— Я тоже! Я тоже! — раздалось несколько голосов.
Все окружили его, сбежались даже дамы, расспрашивая с любопытством, что случилось.
— Деньги на бочку, господа! — крикнул Воина, высыпая в чью-то шапку свои дукаты.
Его примеру последовали остальные, и через минуту собралось с полсотни червонцев.
— Принимаете заклад? В шапке пятьдесят червонных!
— Принимаю, ради денег чего не сделаешь! — проговорил он с серьезным видом по-латыни.
— Выдуешь — твои дукаты; нет — всыплем тебе пятьдесят горячих. Таков уговор! — заявил категорически Новаковский.
— Ладно, только пороть на ковре. Шляхтич я, как и вы все, вельможные...
— Ладно! Принимайтесь за дело! А на ковре, так уж конечно! — раздались возгласы.