И был похож окрестный мир
На рыбу, брызжущую жиром,
В кипящий ввергнутую жир.
Но зною мы не поддавались,
Водою с милой обдавались,
И пили чай, и целовались
(Мы, и целуясь, пили чай
Полуодетые), и это
Был островок в пожаре лета,
И это было сущий рай.
Но, занятые чаепитьем,
Мы, у соседей за столом,
Потрясены одним событьем
Однажды были вчетвером.
Вошла хозяйка. Странным взглядом,
Как Вий, окинула певца.
Глаза, впечатанные рядом
В пергамент желтого лица,
Горели отраженным адом,
И нож сверкал в руке. Она
Была почти обнажена.
Не скрыв и половины тела,
Хламида на плече висела,
Распущен был седой пучок,
Пот по увядшей коже тек.
Она воскликнула: - Зачем он
В мой дом проник с женой своей?
Оставь, оставь ее, мой Демон.
А ты сокройся от очей,
Змея, чернавка, сербиянка,
Цыганка, ведьма, персиянка,
И подходить к нему не смей!
Что сделал ты со мной, злодей?
Кто я теперь? Двойник, воспетый
Тобой самим в проклятый день!
Меня казнят - и пусть! За Летой
С тобой моя пребудет тень.
Умри ж! На стул хозяйка села,
И нож сапожный уронила,
И в сторону сползла со стула,
И на пол замертво упала.
Тогда с лицом бледнее мела,
Дрожа от ужаса, певец
Вскочил и крикнул: - Я подлец!
Она моей любви хотела,
А я плевал на это дело,
И вот теперь она мертва!
А милая моя сидела,
Она ничуть не побледнела,
Чай допила, калач доела
И молвила: - Она жива.
Вскричал певец: - Что делать будем?
Как я теперь - источник зла
Посмею показать людям?!
Моя подружка изрекла:
- Давайте куйпим ей щегла!
Дождь грянул наконец. Он длился
Как птичья песнь. Он так плясал
И так старался, так резвился,
Что мир окрест преобразился
И засверкал, как бальный зал.
Гром, как державинская ода,
По крыше ямбом грохотал;
В поселке ожила природа,
С омытых листьев пыль стекла,
И блеск хрустального стекла
Приобрели углы и грани
Прекраснейшего из числа
Неисчислимых мирозданий.
Ушли Стрелки-Громовики,
Дождь перестал. Переходили
Потоки вброд и воду пили
В кустах смородины жуки,
И без мучительных усилий
Росли грибы-дождевики.
Хозяйка наша в это время
Сидела в комнате своей.
Ее не тяготило бремя
Былых томительных ночей
И дней безрадостных. На темя
И стан ее, согнав печаль,
Слетела розовая шаль
Спокойствия и упований,
Хозяйке неизвестных ране.
И что теперь ей до того,
Кто спит с женою на диване,
Не видя больше никого?
Она не держит на заметке
Ушел певец или пришел
Повержен ревности престол:
Перед лицом хозяйки в клетке
Поет и прыгает щегол!
Он для нее слагает стансы,
С утра впадает в забытье
И в забытьи поет романсы,
Танцует танцы для нее.
Щегол хорош, как шелк турецкий!
Чуть он прищелкнет: - Цо-цо-цо!
Заулыбается по-детски
Порозовевшее лицо.
Прищелкнув, засвистит, как флейта:
- Фью-фью! - И глянет: каково?
Что басовитый голос чей-то
В сравненьи с дискантом его?
Чушь, чушь! А в комнате порядок,
Блестит зеркальным огоньком
Комод с фарфоровым котом,
Натерты крышки всех укладок
Полировальным порошком;
Кругом крахмал, и ни пылинки,
А что за платье в будний день!
А розочки на пелеринке
Как было вышивать не лень!
Ах ты щегол, колдун, волшебник,
Носитель непонятных сил!
Какому ты - живой учебник,
Хозяйку счастью научил!
С тобою белый день белее,
А ночью белого белей.
Свободно плещут крылья феи
В блаженной комнате моей.
* Двадцатая верста - подмосковная станция Белорусско-Балтийской железной дороги, ныне Баковка.
* "Двойник" - песня Фр.Шуберта на слова Г.Гейне.
* Чезаре Ломброзо (1836 - 1909) - итальянский психиатр, антрополог и криминалист, основатель антропологической школы в науке уголовного права. Его работу "Преступный человек" (1876) в переводе на русский язык читал персонаж поэмы.