— Отсюда все такое крошечное, — дивился Кзума. — А когда ты там, все большое. Я когда первый раз попал в город, заблудился в Малайской слободе. Бродил там с полудня до позднего вечера. Не увидел бы Лию у калитки, совсем бы пропал. А сейчас все такое маленькое. Как в деревне.
— Это и есть город, — мечтательно протянула Элиза.
Да, весь город умещался там в неглубокой лощине. И казался нереальным в свете луны и мигающих огней. Казался большой, красивой игрушкой.
— И люди там живут, — сказал Кзума.
Элиза глядела вниз не отрываясь. Временами глаза ее обегали город из конца в конец и во взгляде сквозил голод и тоска. А особенно жадно он устремлялся на длинную дорогу, что зигзагами поднималась на дальние холмы и пропадала за горизонтом. Отсюда она казалась тонкой белой ниткой. Игрушечной дорогой, уводящей из игрушечного города.
— И ты в этом городе родилась! — сказал он.
— Да, в этом городе я родилась.
Голос у нее был грустный. Он обнял ее.
— Покажи где, — попросил он, оживляясь.
Она улыбнулась, потерлась о его руку.
— В доме Лии.
— Покажи, — настаивал он.
Она покачала головой, но шутливо устремила палец во тьму. Дом Лии тонул во мраке Малайской слободы, один из многих домов, в точности на него похожих.
По луне пробежала стайка тонких облаков. Ниже неоновые огни города вспыхивали и гасли. Вспыхивали. Гасли. Снова и снова.
Кзума хотел заговорить. Элиза подняла палец и покачала головой. Он закрыл рот. От города поднимался гул. Лениво взлетал и растворялся в бескрайнем небе.
Они сидели тихо, молча, почти не двигаясь. Просидели так долго. И когда Кзума опять посмотрел на Элизу, то увидел, что она беззвучно плачет.
— Ты что? — спросил он.
— Ничего, — ответила она и улыбнулась сквозь слезы.
Он вытер ей лицо. Так трудно ее понять, когда она такая. Но она с ним. И не пытается отстраниться.
— Кзума, — сказала она еле слышно. Он смотрел на нее, и она поняла, как он старается понять ее, и сжала ему руку.
— Да?
— Не ходи сегодня работать. Останься со мной…
Ее голос молил.
— Не могу не идти. Я старший горняк.
— Только сегодня, Кзума. Пожалуйста.
— Не могу, Элиза. Мой белый от меня зависит.
Ну как она не понимает.
— Она вдруг улыбнулась веселой, сверкающей улыбкой и кивнула.
— Глупая я. Конечно, тебе надо идти.
Он был доволен. Поняла! После этого они опять помолчали.
Бежали минуты. Она стала как бы невзначай играть его пальцами, его рукой. Играла до тех пор, пока он не почувствовал тепло ее рук и призыва ее пальцев. Он взял ее руки и так стиснул их, что она охнула от боли.
— Люби меня, — шепнула она.
— Пошли.
— Нет, здесь.
— Но…
— Здесь никто не бывает. Я хочу тебя здесь.
Он не мог устоять против ее пальцев, ее глаз и странной зовущей улыбки.
И до того как он унес ее за вершину самой высокой горы, Элиза посмотрела на город, а потом крепко зажмурилась и прильнула к нему…
— Элиза, Элиза! — позвал он сквозь сон и перевернулся на другой бок. Работать той ночью было мучительно — он совсем не успел поспать. Напряжение и беспокойство сказались сегодня. Он метался, крутился и стонал с тех самых пор, как Опора вошла в комнату. А теперь вот зовет Элизу, и что делать — неизвестно.
— Элиза! — позвал он снова.
Опора подошла к постели, постояла. Протянула руку — потрогать его, потом убрала обратно. Он открыл глаза, узнал ее, улыбнулся.
— Здравствуй.
— Здравствуй, Кзума.
Оглядел комнату. Все как всегда. Его рабочее платье убрано. Посреди комнаты горит огонь, на нем еда.
— А где Элиза?
— Ушла.
— Надолго?
Опора резко отвернулась и пошла к огню. Вид у нее очень старый, очень усталый. Еле волочит ноги.
Кзума сел и почесал в затылке.
— А куда она пошла?
— Она ушла, Кзума. — Старуха не смотрела на него.
— Куда? — В голосе его уже слышалось раздражение.
Опора заставила себя посмотреть на него и больше не отводила глаз.
— Уехала поездом далеко-далеко, — сказала она медленно. — Велела сказать тебе, что уедет поездом далеко и не вернется. В дороге будет два дня и одну ночь.
Опора перевела дух. Кзума сидел и смотрел на нее. Раскрыл было рот, но снова закрыл, не сказав ни слова. Опора снова заговорила:
— Сказала, что старалась, Кзума, но не получается. И много плакала, сынок, потому что она правда тебя любит… Трудно это объяснить, Кзума. Что на уме другого человека, это всегда трудно понять. Но я знаю, Элиза — хорошая девочка и любит одного тебя. У нее та же болезнь, что была у Папаши, а я Папашу любила, потому и знаю…
— Помолчи, — сказал Кзума негромко, он сидел, глядя прямо перед собой и ничего не видя.
В комнате стало до странности тихо. И весь мир был такой же, пустой и странный.
Опора поглядела на него. Гнева в его глазах не было. В них не было ничего, и они глядели в одну точку, не видя ее. Она не знала, чего ждать от него, но только не этого — что он будет сидеть здесь так спокойно, глядя в одну точку и не видя ее.
— Мне очень жаль, — сказала она тихо.
Кзума не слышал. Она встала и наложила ему полную тарелку еды.
— Она просила, чтобы я тебе готовила, — сказала Опора, но Кзума ее не слышал.
Она подала ему еду. Он стал есть машинально, не видя, не разбирая. Она ждала от него новых вопросов, а он — ест и глядит, ничего не видя, и вкуса никакого не чувствует. Так люди не ведут себя. Когда им плохо, они что-то делают. Плачут либо кричат, не едят ничего, либо пьют, либо сердятся, либо тело их застывает, как кукла. Но так или иначе проявляют себя.
Кзума заметил, что ест, и отставил тарелку.
— Ты не доел, — сказала Опора.
— Прошу тебя, уйди.
Она приготовилась яростно возражать, но, взглянув на него, передумала. Не спеша забрала свою шаль и вышла.
— Ушла, — сказал Кзума и оглядел комнату.
Он попробовал думать, но это оказалось невозможно. Все невозможно. Элиза ушла и не вернется к нему. Больше он ничего не понимал… Элиза ушла.
Приближался вечер, а Кзума все сидел на краю постели. Время кончилось.
Постучала Мейзи и вошла. Он поднял на нее глаза, Мейзи бодро улыбалась, но в глазах ее была большая боль.
— Давай оденься, — сказала она и нашла ему рубашку и брюки.
Он оделся и снова сел.
— Тебе сегодня работать? — спросила Мейзи.
— Нет.
Была суббота, на работу идти только завтра к полуночи. Мейзи об этом пожалела. Работа пошла бы ему на пользу. Тяжелая работа лечит сердце.
— Пошли куда-нибудь танцевать, — сказала она. — Мои друзья из Хоопвлай звали меня и тебя велели привозить. Можно бы поехать сегодня, а завтра поспеть на работу, а?
Кзума покачал головой. Мейзи пожевала нижнюю губу и вдруг засмеялась.
— Лия говорит, что тоже поедет, если ты поедешь.
Кзума встал и затянул пояс. Мейзи беспокойно следила за ним.
— Я не хочу ехать к твоим друзьям, — сказал Кзума тихо. — Я никуда не хочу ехать. Пожалуйста, Мейзи, оставь меня в покое. Позже, возможно, я опять с тобой поеду куда-нибудь. А сейчас хочу побыть один.
Мейзи, чуть поколебавшись, вышла. Дверь за ней закрылась, и он услышал, как она заплакала. Это рассердило его, но он тут же про это забыл. И опять опустился на край кровати.
— Она ушла, — произнес он и попробовал определить, — спокойно, объективно, — что он чувствует. Но чувств не было. Только тяжкая пустота. Ни боли. Ничего, ничего… Элиза ушла…
Через двадцать минут после ухода Мейзи дверь отворилась и без стука вошла Лия. Постояла в дверях, глядя на него, подбоченясь, голова набок, в углу рта улыбка. Потом двинулась к нему.
— Здорово, Кзума, — заговорила резко и громко. — Я тут много чего слышу, вижу, как ревут старые женщины и молодые дуры, а?
Кзума глядел на нее молча.
— Что, язык проглотил, Кзума с Севера? А почему? Баба твоя тебя бросила. Вы только на него посмотрите. Тьфу!