— Ты чего же, бабынька, ребенка-то бросаешь? — пробурчал ей бородатый сосед.
Наталья замерла на месте.
— Как так бросаю?!
Сосед заглянул ей в лицо.
— А так… Малый тут без тебя криком изошел… Еле уняли мы его соской…
На одно мгновение что-то тревожное, всматривающееся проступило в лице мужика. «Вот сейчас!» — вспыхнуло в голове Натальи, и она крепко стиснула губы. Но мужик встал и направился к выходу. И вдруг ее с силой потянуло за ним. Не сознавая, что делает, метнулась вперед… Но позади забился высокий крик ребенка. Она круто повернула, подхватила сына на колени, крепко прижала к себе и, тряся его из стороны в сторону, начала причитать:
— Бай, ба-ай, бай!
— Ольховатка! — возгласил кондуктор, входя в вагон и направляя на Наталью фонарь. — Остановка — пять минут.
— Мне… дальше, до разъезда! — сказала она громко, хотя никто ее об этом не спрашивал.
Кондуктор прошел мимо, а Наталья низко-низко приникла к ребенку и, затаившись, не подымала головы все время, пока поезд стоял у Ольховатки.
Но вот вновь затарахтел вагон, поплыли по морозному мату стекол узорчатые тени то ли от решет моста, то ли от попутных ив — вековых богатырей.
Опять вскоре появился кондуктор:
— Кому там до разъезда… собирайтесь!
Наталья толкнулась со скамьи, огляделась и — назад, к ребенку. У нее вспыхнуло неодолимое желание, в котором захлебнулись все ее мысли и чувства.
Дрожащими руками, с лихорадочной поспешностью, точно кто-то сильный и враждебный мог помешать ей, рвала она на груди у кофточки пуговки, расправляла разрез рубахи и, вся замирая, в бессознательном упоении, уложила сосок оголенной груди к розовым, тихо шевелящимся устам ребенка.
И вот он нащупал, вцепился, потянул, звонко чмокнул. Наталья хихикнула, как там, после родов, когда впервые приложила к груди младенца.
Озираясь по сторонам, поблескивая мокрыми от слез глазами, она отдалась этой последней минуте материнского счастья.
Поезд, судорожно лязгая буферами, остановился, за окном прозвучал колокол.
Наталья охнула, оторвала ребенка от груди и растерянно заметалась. Зачем-то переложила младенца к самому краю, оправила на нем шаль и начала искать глазами бутылку с запасом молока. Люди двигались мимо, входя и выходя, гремели чайниками, стучали дверью, впуская в вагон струю холода, а Наталья шарила руками по полке, у окна и вверху. Вскочила на скамью, заглянула на самую верхнюю полку и неожиданно нащупала то, что искала, у себя в ногах. Взболтнула молоко, поставила бутылку у изголовья малютки, но сейчас же переставила ее к краю… «Так виднее». Уже не сдерживаясь, знобко цавкая зубами, принялась перевивать. Ребенок молчал… Крепко завязала концы, отшатнулась. И тут же увидела, что сделала все плохо. Наклонилась, хотела снова перепеленать и не могла оторвать глаз от крошечных пальчиков с прозрачными ноготками… За окном ударили третий. Она кинула на оголенные ножонки конец шали, но шаль сорвалась, и, пятясь к дверям, толкая кого-то в бок, Наталья еще раз увидела розовые ножонки сына.
Она едва успела соскочить с площадки вагона. Отшатнулась в сторону, в черную тень, вцепилась рукой в прясла и напряженно подалась вперед, будто собираясь бежать. Стояла так все время, пока, вздрагивая, позвякивая буферами, двигались мимо вагоны, а когда в глаза ударил красный фонарь последнего, почувствовала, что от нее с бешеной быстротой увозят в черную дыру ночи ее счастье, ее последнюю радость, все то, что могло еще держать ее и дальше в жизни.
— А-а-а-а! — закричала она и рванулась за вагонами, но уже далеко впереди маячил фонарь. Тогда, не помня себя, она повернула назад, поскользнулась, пала плашмя на дощатой платформе и, когда вскоре со стороны города, пронзительно ревя, показался паровоз нового поезда, бросилась навстречу ему с тою решимостью, с какой человек кинулся бы с вышки объятого пламенем здания.
В темной глубине неба крепли хрустальные волны мороза. Зябко вздрагивали звезды, напряженно всматривались во что-то, еще невидимое человеку.
Как только снова тронулся поезд, завизжали натужно рельсы, заскрипели стены вагона. На востоке уже алела полоска зари, тонкая и прозрачная, будто отточенная из льда.
— От-тэк м-о-о-роз!.. — бросил кто-то, входя в вагон.
В голосе было ребяческое восхищение. Вокруг как-то все враз заговорили:
— Теперь… гык… не зевай, топи!..
— Эвона, пощелкивает как!..
— Ядр-реный мороз!..
От дощатых стен шло студеное, пронизывающее. Точно ледяные лапы шарили у колен пассажиров, пробивались за спину.
А под полом, близко-близко, верещали рельсы, и было похоже на то, что кто-то грыз стальными клыками, хватал и грыз колеса, пытаясь затормозить стремительный их бег.
— Братцы, — взбросил руку мужик в овчинной шапке. — Гляди-ка сюда! Робенок…
Отовсюду потянулись к скамье, возбужденно заговорили:
— Ишь ты… дело какое!
— Гляди! Молоко про запас оставлено…
На скамье одиноко темнело что-то закутанное в шаль, подле — бутылка с молоком.
— Телеграфировать надо, — сказал кто-то в пальто и очках, подходя с другого конца вагона. — Высадим ребенка на станции и телеграфируем…
К нему повернулось косматое широкоскулое лицо, закрытое до самых бровей шапкою.
— Сказал тож: телеграфировать!.. Кому это? Да ты ее, анафему, теперича днем с огнем не сыщешь!..
Человек в очках недоуменно смолк.
— Подкинутый ребенок-то, не иначе!.. — пояснили с верхней полки.
— Подкидыш?
— Как есть… Ах, распроклятая сука!
Сверток зашевелился.
— Стынет, поди, малец-то.
Над скамьей склонилось бородатое лицо с беспомощно мигающими глазками. Непослушно оттопыренными пальцами кто-то осторожно потрогал шаль.
— Одначе застыл!.. Ишь топливо-то здеся какое… Казна!..
— А ты бы, голова, одеяло свое на прикрытие дал, а!..
— Что там одеяло… Шубу надобно!..
— А и верно!..
— Давай шубу… Эй, у кого имеется?..
Притащили полушубок.
— Да-ка я!.. — сказал бородач, взял полушубок и, кряхтя, наваливал его на ребенка.
— Не удави гляди!..
Окутали шевелящийся комочек так, что осталось полуоткрытым лишь то место, где предполагалась голова.
— Теперь ничаво…
— Пригреется!..
— Бабу бы к нему, каку ни на есть!..
— Из соседска вагона просить надобно… Шлялась там одна…
— Митрий! Беги, кличь… Человек, мол, тут брошенный!..
Митрий, мужичонка с острой пеньковатой бородкой, бросился к двери.
Явилась проворная, быстроглазая молодайка в домотканой стеганке на вате.
— Де он тут?..
— Эвон… в углу-то.
Подбирая выбившиеся из-под платка волосы, молодайка принялась возиться с ребенком.
— Эх, ты… разнесчастненький!.. Ну, ну, не реви… Этак вот… Ишь те как закутали… И подгузок-то мокренькой…
На молодайке, сбросившей стеганку, оказалась ситцевая, распущенная поверх юбки кофта в заплатах. Лицо ее раскраснелось, улыбчиво подрагивал вздернутый нос, посверкивали ядреные зубы.
— Молочка тебе… молочка!..
Ребенок затих. У скамьи скучились люди, следя за каждым движением бабьих рук. Слышались отдельные замечания:
— Недельный, должно?..
— Не иначе…
— Ах, паскуда!..
— А худящий-то какой!
— Гляди, с гривой головенка-то у него!..
Подошел кондуктор с фонарем в руках, потянулся к ребенку, но молодайка отстранила его.
— Холодный ты… Свечу дал бы нам…
Кондуктор отошел к окну, его обступили.
— Вот так происшествие!..
Наперебой рассказывали:
— Сидит это она, а сама ни слова…
— Ни гугу!..
— А на станции — прыск!.. Думали, за кипятком пошла…
— Этакая сурьезная из себя…
— Глядь-поглядь, поезд идет, а ее нету!..
— Куда ж теперь его?..
Кондуктор обещал высадить ребенка на первой же станции и доложить по начальству. Уходя, он достал из кармана огарок свечи, зажег, подал молодайке.
— Держи, вот!..
Понемногу в вагоне начали успокаиваться. Расселись по местам, но разговор не умолкал.