Лишь в самый праздник – в день Первого мая, я нарисовался на его борту перед очами старпома в качестве дублера третьего механика. Старпом немало подивился моему появлению в праздничный день, бегло глянув в мои документы.
– Что торопитесь? Вся наша «толпа» по домам сейчас гуляет, на борту только вахта. И камбуз не работает!
– Надоело торчать в гостинице.
И в самом деле надоело. Где-то закрадывалась уже малодушная мысль: бросить все это к чертовой бабушке, эту немыслимую – то снег, то дождь – питерскую погоду, развернуть оглобли в свою Тюмень, в досточтимый Кармак с баней и огородом, с воробьями и сороками на развесистой черемухе. Нет, все-таки, решил я окончательно, надо перетерпеть, дождаться, поскольку умение ждать и терпеть – одно из главных качеств морехода. Эту грамматику я усвоил еще в прошлом рейсе на Камчатку и в страны Юго-Восточной Азии. Словом, сходил в кафедральный собор Александро-Невской лавры, не без суеверной надежды поставил по свечке Марии Великомученице Казанской и Святителю Николаю, который, как сказано в Священном Писании, покровительствует и оберегает не только тех, кто ходит по грешной земле, но и плавает в бурном море.
Зато вот сейчас рад своему положению, своей маленькой каюте, где мелко вибрирует стол, на котором пишу эти записки, где вчера сухими бубликами и водой из-под крана (которую, как потом узнал, «нельзя употреблять для питья») отмечал свой кровный праздник День печати. Заходил знакомиться и первый гость этой каюты – электромеханик Виктор Иванович Криков – чуть навеселе, но вполне корректный:
– Вы что в самом деле из Тюмени? И на море потянуло? Причем тут Тюмень и море?
– Ну как причем? – отвечал я, бодрясь, – Люблю море, приходилось в загранрейсы ходить, в Арктике бывал.
– Так Вы маринист, как Конецкий?
Только и ответил, что руками развел.
– Романтика, значит. Ладно, заходите ко мне потом, я много могу наговорить. Вам ведь с людьми положено побольше общаться, так я понимаю.
– Правильно понимаете.
Такой вот разговор произошел. И я интуитивно чувствовал, что много их, разговоров, еще предстоит – за долгий рейс – с этим электромехом.
А на «дворе», как когда-то говорил один знакомый морячок, «на улице» по прежнему прохладно. Солнце, правда, поярче и море из вчерашнего серо-стального, превратилось в голубоватое. Множество судов: попутные, встречные. Большая дорога! До Гамбурга – первого порта нашей загрузки, топать еще пару суток, то есть придем в ФРГ, к немцам, как раз девятого мая – в праздник нашей Победы. Первый помощник капитана, помполит Владимир Александрович Жданов рассуждает: как будем проводить этот праздник? Его обширная каюта недалеко от моей, встретились с ним в коридоре: «Будем завтра праздновать, восьмого, на переходе, а девятого, знаешь, немцам это как серпом». Словом, начались обычные рейсовые хлопоты, знакомые мне по прошлым рейсам. Рабочие стояния на вахтах, посещения кают-компании на завтраки, обеды, ужины. Вечером в салоне команды – кинофильм, их прихватили в рейс штук двадцать пять, маленькие мужские праздники в виде горячей самодельной сауны или радиограммы из дома.
Вот вчера вечером и была эта сауна – жаль, всего один веник на всех желающих! Но смотрели телепрограммы со шведских берегов, а утром проснулись в Датских проливах. «Сложная навигационная обстановка», – кучеряво выразился на ходовом мостике старпом. У него обычная ранняя старпомовская вахта, а у меня ежеутренняя потребность – подняться на мостик, повыспросить эту «обстановку», да поглазеть на забортные достопримечательности. Они таковы: множество белых океанских паромов, что курсируют, вероятно, между шведскими и датскими берегами, много островов, островков, на суше – селения, городки, заводские трубы. На одном из скалистых островков мерещится мне замок датского принца Гамлета. Волны в белых барашках, значит, волнение где-то три-четыре балла. Старпом говорит, что отдаст меня на попечение боцмана, чтоб на своей шкуре испытать, что такое настоящая флотская работа: не все же в каюте скрипеть!
– А то три месяца на борту – со скуки можно околеть. Какая у Вас специальность гражданская, жизненная, кроме, конечно, стишков и прочее.
– Сельский механизатор: тракторист, комбайнер и… прочее!
Про старпома Гунбина я слышал уже: серьезный, строгий мужчина, да и сам видел: сидит в каюте у себя книжками обложенный.
– Механизатор широкого профиля. Так, значит, и в машине можно поработать.
– В прошлом рейсе, – говорю, – отремонтировал движок рабочей шлюпки.
– О-о-о!
А у меня вертится в голове забавная рифма: Да, ни я – Дания.
Пьем чай у доктора Георгия Сафронова. Если помполит велит мне, чуть ли не в приказном порядке, утром в десять заходить к нему на кофе-тайм, как он называет, то у доктора после обеда можно погонять чаи с вареньем или карамельками. На стенке каюты у него, как и у меня, карта с обозначениями рейсов, то есть где он бывал.
– Ну вот Никарагуа, например, долго туда бегали. Общественно-политическая обстановка там сложная. Так говорит постоянно и президент Ортего. Все ходят – мужчины! – в униформе, с ружьями. А народ веселый, приветливый. Но в последнее время заметно тяготеют к американцам. К русским относятся все прохладнее. Требуют то, другое, как должное. Стояли как-то под погрузкой в одном небольшом порту-поселке. Всюду следы войны, взорванные суда. Один, кажется, наш танкер. Мы по два раза за день спускали водолазов – не «прицепили» ли ко днищу мину? Ну а так народ приветливый. Молодые женщины, девчата, ярко одетые, ходят-бродят по селению, завлекают клиентов. Стоят они, женщины, не дорого – от одного доллара. Клеятся к русским морякам и никак не понимают, почему наши так «холодны».
– Понимаю! – киваю я, откусывая конфетку.
– Люблю посмотреть культурные ценности, – продолжает, как бы спохватившись, доктор, – Тряпки, беготня за ними, все это не должно быть главным. А то есть такие морячки: двадцать лет проплавал, а спроси, что видел, кроме лавок ничего не назовет!
Ах доктор, доктор! – думаю про себя, – хороший ты мужик, а чего ж ты пропагандистскую лапшу мне на уши бесплатно вешаешь. Я и сам говорил когда-то о «культурных ценностях» таким же, как ты мореманам. А теперь, например, сам знаю, где в японском порту Кобе самые дешевые кроссовки, или, скажем, магнитофоны, в каком сингапурском магазине можно поторговаться, а в каком нет. Культурные ценности! Были бы деньги и время, хватило бы и на ценности, а то у русского торгового моряка – «в кармане вошь на аркане».
Со мной за столом в кают-компании сидит пассажир. Едет в Аргентину к родственникам, там у него четыре сестры замужем, имеют свои дома, землю. Сам он живет в Горловке Донецкой области. На пенсии. Так вот, он говорит, что гостить у родственников может столько, сколько захочет. И визу в нашем посольстве продлят. Да вот денег он наскреб на дорогу только на пароходный билет – 750 рэ туда и обратно. На самолете до Буэнос-Айреса – 3,5 тысячи.
15.00 местного времени. Мы в территориальных водах. хотел написать – Германии, В водах ФРГ. Слева по борту остров Гейлан: высокий, желтый, торчащий из воды брус суши, на котором хорошо видны локаторы, антенны, какие-то военные сооружения. Стоим в ходовой рубке с капитаном Ламшаковым.
– Да, остров Гейлан! – говорит капитан, – отсюда все началось. Подлодки и прочие надводные военные корабли. Здесь бухты и мощные заводы были. И сейчас мощнейшая база.
Как бы в подтверждение его слова, впереди по курсу возник реактивный военный самолет. Он поднялся с острова, повертелся в фигурах пилотажа, развернулся и сел на остров. Поднялся вертолет, покружил, исчез из видимости. Северное море. Стальное, немецкое. Да простят меня за сию метафору сопредельные с ФРГ страны.
Часа три или четыре идем вверх по Эльбе. Господи, Эльба! Кажется, что раньше такого и во сне не могло присниться, что буду плыть по ней. «Кто нас на Эльбе обнимал?». А вода мутная, коричневая, ближе к Гамбургу – пахнет химией. Но прекрасно оборудованные причалы, терминалы, навигационная обстановка. На входе, в символических воротах Гамбурга, по-немецки приветствие морякам: «Добрый день в Гамбурге! Счастливо!»