Младший лейтенант меланхолично кивнул:
– Вы – да!
И Тоня пошла за моим удостоверением, которое «в кармане пиджака, а пиджак на гвозде в моей комнате с окошком». Мне не хотелось отпускать ее одну в темноту улицы, в чужую темноту с бледным светом редких фонарей, но в решимости и воинственности ее позы, с какой она подступала к дежурному, в сверкании в глазах, напористости, чувствовался характер, и меня внезапно обдало теплом нежности и одновременно гордостью за свою горячую подругу. Я любовался ею, как тогда, в первый раз в Караульном, на подворье, на колке дров – «покажи силу!»
Свысока, несколько надменно поглядывал я на занятого писаниной милицейского дежурного, что жег и жег свой «беломор», шумно выдыхая и кутаясь в дыме. С милицией, признаться, дел мне иметь не приходилось еще, но я знал, что такое отсидка в камере военной гаупвахты. Здесь, в вокзальной милиции, наверное, тоже есть камера? И я представил, как скрежетнула бы кованная железом дверь с глазком, как ввели бы меня в тесное, с зарешеченным окошечком у потолка» помещение. А там весь «в вате и шерсти» притулился на нарах какой-то, как и я, бедолага. Почему в вате?
Ах, да! Вспомнилось из детства, как рассказывала про этот вокзал мать, съездив куда-то по железной дороге: «а потом зашли трое в куфайках, а куфайки в вате, в шерсти. Наверно, вагоны с товаром обчистили!»
– Товарищ лейтенант, у нас вагоны с ватой не грабили?
– Я вот тебя закрою на замок до утра! Шляешься, где не надо, девушку подводишь. А девчонка, видать, стоящая!
– Я женюсь на ней! – неожиданно выпалил я. – Вот сейчас вернется, отпустите и поведу ее венчаться!
– Ты где работаешь, жених? – лейтенант поднялся, прошелся по комнате, так хрустя сапогами и ремнями, будто сто чертей толкли сухари.
– В небесной канцелярии у Саваофа.
– Ну, ну – ангел небесный! Покою от вас нет.
Зазвонил телефон и младший лейтенант кинулся к трубке:
– Дежурный линейного отделения! Да! Все в порядке. Спасибо! Вам тоже.
Тоня вошла, как влетела: отвороты джинсовой курточки колыхались, по спине туго бил темный пук волос, схваченный у затылка цветной заколкой, низкие каблучки туфелек хищно и властно клевали гулкие плахи пола. Она мельком глянула на меня, подмигнула, протянула дежурному мое удостоверение.
– Понятно! – сухо поджал губы младший лейтенант. – Недавно у нас? Я наших всех знаю. Ну вот, а то наговариваете на себя бог знает что! Павлику Алексееву привет передайте.
– Талынцеву тоже передать?
– Который по радио всю округу взбаламутил?
– Берите выше, лейтенант, всю вселенную!
Я потряс уздечкой и через десять минут летели мы с Тоней в полутемном, одиноком и чудом подвернувшемся такси. Пролетели, узнанные в полутьме, старенькие ворота домика моих хозяев, что опять по-мальчишечьи штурмовала моя Тоня, влазила в окошко со стороны яблоневого сада, боясь скрипнуть половицей.
– А что было делать? – шепчет она, прижимаясь.
– Чудо ты мое.
Нарисовались стволы гаубиц за забором военной части, конструктивистский силуэт кинотеатра, острый угол базара, сапожная фабрика. Наконец я опять позвякал удилами уздечки, высыпал шоферу горсть мелочи в ладонь, мы вышли.
– Церковь! – удивилась Тоня. – Ты что, Володя, придумал?
– Мы пойдем венчаться! – сказал я решительно.
– Ты не шути такими словами, – произнесла она тихо и я не узнал ее голоса,
– Вовсе не шучу. Сейчас я разбужу отца Семибратова и она нас обвенчает!
– Ты делаешь мне предложение, Владимир Иванович, как я поняла?
– И хочу твоего согласия.
Смятений и чувств, что отражались сейчас на ее лице, не видел я в полутьме, просто ощущал всеми клеточками: Тоня боролась с этим смятением, искала слова для ответа. Освещенная витрина спортивного магазина через дорогу горела холодно и ярко, но свет ее достигал, вырисовывая лишь контуры храма, узла связи с моей шлакоблочной студией. Тоня отстраненно молчала, потом приблизилась, стараясь рассмотреть мои глаза.
– Дай немного подумать.
Она отошла в темноту, медленно прохаживаясь там, и я, осознав, наконец, всю серьезность неожиданного для себя поступка, ждал тревожно и радостно. Я чувствовал только одно: не могу ее терять, не могу отпускать от себя, как бы это опрометчиво на первый взгляд не выглядело. Она подошла, взяла мою руку.
– Ну вот, – перевел я дыхание, целуя Тоню. – Пошли к отцу Семибратову. Заодно и привет от апостола Петра передам! – я стиснул ее ладонь, повел к церковной ограде. Она слабо сопротивлялась:
– Вовка, милый, это так не делается! Ну подожди, ты в своем уме? Есть загс, есть –. машины, шары разноцветные, кукла на радиаторе. Так ты хочешь сказать? Все, как у людей? А потом пьяное застолье на девяносто персон, подарки – кто кого переплюнет. А потом. У меня ничего такого нет, я обыкновенный студент, вчерашний солдат. Но у меня есть руки и голова на плечах. И ты – Тоня!
Она засмеялась:
– Почему на девяносто, а не на все сто?
– Пошли, Тоня! Пусть будет не как у всех. Надоело по ранжиру, по линеечке поступать.
Я взялся за кольцо церковной калитки, неожиданно холодное, зябкое, повернул. Калитка была закрыта на засов изнутри. Постучал кулаком в доски. В соседнем от церкви дворе заливисто занялась собака.
– Сумасшедший! Тебя надо было вправду оставить в милиции на ночку. Остыл бы, подумал. Вовка, тебя в первую очередь выгонят с твоей работы! – да, она, наконец, поверила моим намерениям.
– Я ждал, когда ты так скажешь! И из комсомола, ага?
Представляю: хороши мы были в эту позднюю пору – мое сватовство, ее согласие, наш пылкий диалог у церковных врат! Если бы кто из прохожих, из зевак видел нас, то, вероятно, принял бы за хулиганов, за грабителей. Тем более, что в руках у меня хищно позвякивали удила уздечки, и весь мой решительный порыв добраться до отца Семибратова, конечно же, неразумный в сей час, выглядел и вправду безобразием в понимании добропорядочной публики.
На соседней улице прогремел тяжелый грузовик. Собака в ближнем дворе не унималась, уже хрипло рыча, стучала когтями по заплоту. Со двора церкви раздался старческий, но строгий голос:
– Кого так поздно господь принес?
– Батюшка дома? – спросил я со смирением и внутренне напрягся, нахохлясь, как воробей.
– Отец Варфоломей уехал в Омск в епархию. Ступайте с богом, молодые люди…
Навалилась неожиданная усталость, я перевел дыхание.
– Вот видишь, – сказала Тоня. – Напрасна твоя отвага! Я понимала, что ты дурачишься…
– Нет, милая, мы обвенчаемся только здесь…
А утром, все так же ощущая себя в новом качестве, вспоминая по деталям наше расставание за Городком, где пасся стреноженный под седлом конь, не мог я предположить, что подготовка наша к свадьбе омрачится и оттянется другими непредвиденными событиями…
У ворот, возле кучи пшеничной соломы, холодно пламенея носами, важно и сыто гагали домашние гуси. В самый раз было передохнуть, соскрести с ботинок пудовую грязь: наломались за эти пять километров пешим ходом по расквашенной дороге, колдобинам, колеям.
Еще в Городке, торопливо выруливая на Кутыревский битый-грабленный большак, водитель автобуса диковато посматривал на черную тучу, заходившую с севера, жал на всю железку и полтора десятка пассажиров, вдоволь нагло тавшись пыли, чаяли все же добраться домой до ливня. А он грянул, сыпанул, как из крупного решета, сразу сделав глинистый большак сущим адом. Водитель еще с километр стоически подтверждал репутацию шофера первого класса, выводил машину из самых невероятных заносов, бешено вращал баранку руля и переключал рычаг передач, потом сдался, съехал в кювет и сказал нам, чтоб добирались пешком.
И вот мы добрались. Я подрыгал поочередно ногами, лягая воздух, отцепляя чуть ли не вместе с подошвами куски чернозема и глины. Пашка, подражая, делал то же самое, пока сытый гусак не ухватил его за штанину. – Ты что это, гад такой! Ну отцепись же.