Летнюю сессию я закончил вовремя и приготовился к отъезду в деревню. Пошел к калбатони Мариам — хотел узнать, оформила ли она завещание и когда собирается передать библиотеку университету.
Скрывать не буду, мне, раз я вложил маленький вклад в это дело, хотелось при акте передачи присутствовать и, если нужно, помочь. Лучше меня никто не знал, где лежит какая книга.
Выйдя на улицу, я встретил товарища, и тот пошел со мной. Лука жил в соседнем с нами дворе, мы с ним были почти одного возраста и до войны все детство проводили на берегу Куры. Во время войны он хлебнул много горя, но все выдержал и в прошлом году сдал экзамены в университет. Все, кто знал Луку, удивлялись и восхищались им. Он нравился девушкам, хотя внешне не блистал, был среднего роста, с коротко подстриженными выцветшими волосами. Был он всегда задумчив и, казалось, знал больше, чем показывал. Удивительно он умел слушать — с большим интересом, не прерывая. Где в наше время найдешь человека, который искренне интересуется тем, о чем ты говоришь?
По дороге я рассказал ему, куда иду, и он даже не поверил, что в Тбилиси есть такая богатая библиотека. «Знай я раньше, помог бы тебе», — с сожалением покачал он головой, сокрушаясь, что упустил столь редкую возможность. Потом он заторопился, стал меня подгонять, словно ему не терпелось тут же увидеть и потрогать эти книги.
Мы быстро дошли до улицы Платона. На маленькой улочке перед домом калбатони Мариам суетилось подозрительно много народу. Подойдя ближе, мы увидели, что люди выносят со двора книги и куда-то тащат их в ведрах, тазах, стиральных баках, мешках, наволочках. Сначала я подумал: калбатони Мариам оформила завещание, вот университет и уносит завещанное. Но нет, так с сокровищем не обращаются. Люди с горящими глазами спешили — кто кого опередит. «Что происходит?» — спросил я старушку, которая однажды посвятила меня в сплетни и интриги двора.
«Княжна Мариам умерла, — сказала она с сожалением. — Вчера на нее наехал фаэтон, и она скончалась на месте. Ее пока не привезли, она в морге. Никого-то у нее, у бедняжки, не было».
Сердце у меня оборвалось, я побежал к калитке и заглянул во двор, где в огромную кучу были свалены книги. Они валялись прямо на земле, и люди без разбору хватали их, пихая в ведра, мешки, наволочки. Эти книги выносили не из галереи калбатони Мариам, а почему-то из комнаты соседей. Я мигом оказался возле этой комнаты и закричал: «Что вы делаете!» Но никому до меня дела не было, все — от мала до велика — сновали взад-вперед и без конца выносили книги.
Я вошел в комнату, где в проломанной наскоро стене виднелась библиотека калбатони Мариам: полки сорваны, пол завален книгами, по которым безжалостно ступают чужие ноги. Я прошел в библиотеку — маляр уже снял дверь, ведущую в комнату калбатони Мариам, заложил ее кирпичами и штукатурил. На меня обратили внимание, только когда я во второй раз крикнул: «Что вы делаете! Это преступление». «Мы тебе покажем преступление», — трое усатых верзил вытолкали меня из комнаты и за шиворот выставили сначала со двора, а потом и с улицы.
— Объясни, что происходит?! — спросил ошеломленный Лука, который стал свидетелем моего позорного изгнания.
Я объяснил ему, что, насколько я успел разобраться, происходит. Калбатони Мариам вчера сбил фаэтон (не машина, не трамвай, не троллейбус, а именно фаэтон), и она умерла. Как только об этом узнали соседи, жившие рядом с библиотекой, они сломали стену и туда, в библиотеку, вошли. А дверь, что вела из библиотеки в комнату калбатони Мариам, заделали кирпичом. Книги? Книги им мешали, и они от книг отделались. Семья у них была из девяти человек, среди них двое стариков и пятеро детей. Им главное было войти в освободившуюся комнату, а теперь их оттуда ничем не выставишь, пятерых детей на улицу не прогонят…
Книги…
Не смогла калбатони Мариам расстаться с книгами, которые олицетворяли ее прошлое. Это была ее жизнь. Что касается меня, то свое обязательство я выполнил, дело до конца довел. Ей оставалось сделать лишь один шаг, формальный шаг… Может, она боялась, что, если оформить передачу книг, то соседи освободившуюся комнату займут! А что бы ей самой сломать стену, открыть дверь детям? Но… Это «но» — огромная высокая стена, в которой пробить дверь почти невозможно.
Передача книг университету не состоялась.
Книги…
— Озо, куда они уносят книги?
— Наверное — домой… Думаешь, они не знают цену книге? Если даже не знают, то все равно, что даром досталось, то они и тащат. Кто их теперь остановит?..
— Может, хоть часть спасем?
— Зачем? Для чего?
— Может, мы тоже что-нибудь выберем…
— Нет, Лука, я больше к этим книгам не притронусь.
— Воля твоя.
— Бог с ними! Пусть уносят. Тазами, ведрами, мешками, чем хотят, — пусть уносят. Уносят! Уносят!
Книги…
Я уже не помню, как я снова оказался во дворе. Наверное, обезумел на миг, потерял рассудок. Я удерживал людей, вырывал у них книги из рук, кричал, надрывался: «Куда уносите? По какому праву? Что вы делаете, варвары? Ведь это сокровище!» Теперь все набросились на меня, окружили плотным кольцом, стали выкручивать руки, бить… В этой кутерьме я мельком увидел Луку (он сбегал по лестнице), но потом все опять смешалось, я вырвался и пытался бежать. Меня снова схватили, избили и выбросили со двора прочь. И на улице продолжали угощать пинками. Когда я пришел в себя, мы с Лукой, взмокшие и запыленные, переводили дух на углу, где улица Платона выходит на площадь. Лука смотрел на меня с жалкой улыбкой. Ему тоже досталось как следует, а уж со мной они расправились на славу — вся рубашка была изорвана и свисала клочьями. Хотелось плакать, но плакать я не мог. Укрывшись за углом, я все смотрел в сторону крутой улицы, где сновали люди, без конца вынося и вынося книги… Я был не только свидетелем, но и посрамленной жертвой этого безумия. Порой в глазах у меня мутилось и я ничего перед собою не видел — потом все прояснилось… Голова кружилась, и каждый мускул дрожал.
— Пошли, — сказал Лука.
— Сейчас, подожди немного.
— Ничего у нас не вышло, — виновато улыбнулся Лука.
Сейчас Лука раздражал меня. Почему в эту жарищу и духоту он стоит так близко, зачем прилип ко мне — и так дышать нечем! Я совсем забыл, что рубашка моя совершенно порвана, а он, оказывается, прикрывал меня. Мы поспешили уйти, но напоследок я взглянул на улицу еще раз — среду книг, в беспорядке разбросанных на мостовой, стоял высокий худой старик, держа в руках раскрытый том и вперясь в него.
Мы бегом миновали несколько улочек и, свернув направо, спустились к Куре, решив дойти до дому берегом реки. Сняв одежду, мы вошли в реку — вода успокаивает растрепанную душу.
Мы смыли с себя пыль и пот, а я выбросил свою рваную рубашку подальше в реку.
И правда, Кура как будто успокоила нас, но мы с Лукой все еще смотреть друг другу в глаза от неловкости не могли. Стоя в воде, мы упорно рассматривали противоположный берег, бетонную стену набережной.
— А старик был похож на Дон Кихота, — сказал Лука.
— На кого?
— Не помнишь, как Дон Кихот стоит и читает книгу?
Невольно взгляд мой убежал вправо, туда, где из окна кирпичного дома, стоящего близ моста прямо на берегу реки, посыпались в воду книги, бумага, сор, пыль… Я понял, что это окно, откуда почти полтора года я смотрел на склоны Мтацминды, на Куру, на Мухранский мост. Теперь окно было открыто, и в Куру летели остатки растерзанных книг, отдельные и никому уже не нужные листы. Листы книг вместе с пылью и сором разлетались в воздухе, опускались, кружась, вниз и потихоньку ложились на поверхность реки. Мы стояли по колено в воде и смотрели, как гладкая речная поверхность почти вся покрылась мокрыми листами. Прямо перед нами начиналась стремнина, и, достигнув нас, плавающие сверху листы в этой стремнине исчезали. Я не выдержал и заплакал.
На берегу Куры мы с Лукой пробыли до самого вечера.
13
Мой отъезд в деревню отец отложил на неопределенное время. Догадываюсь, что он получил письмо — очень важное. В те дни он выглядел возбужденным, метался, места себе не находил. Потом вдруг сказал: «Кажется, нам повезло». Повезло нам, как оказалось впоследствии, с продажей дома. Я уже смирился с этим, ведь меня убедили, что дом должен быть продан непременно, другого выхода нет. И все же я напомнил свою просьбу — не продавать дом до осени. Но отец терять покупателя не хотел. Винить его было нельзя, он рассуждал правильно: «Если покупатели до осени подождут — хорошо, а если нет, то придется отдать сразу». Как только он сказал мне это, я понял, что дом уже продан и лето в деревне мне не провести. Я не ошибся. Отец уехал и через неделю вернулся радостный и чрезвычайно довольный.