— Девочки, вы встаете? Ведь я же вам свой будильник отдала! Больше будить не буду, я вам не нянька! — И после паузы добавляет: — Девочки! Вы же опять позавтракать не успеете! Вставайте!
Это тоже повторяется ежедневно. Потом Лена обязательно ахнет или охнет и засмеется:
— Здравствуйте, Евгений Данилович! Извините, я спросонья, в таком виде…
— Доброе утро, Ленуша! — раздается на нижней палубе глуховатый голос нашего режиссера.
Иногда он шутливо добавляет что-нибудь насчет железок, на которые по утрам накручены Ленины светлые волосы, иногда озабоченно о чем-нибудь спрашивает.
После этого на гулкой нижней палубе раздается множество шагов — все торопятся. Из камбуза доносится звон кастрюль.
Тут поднимаюсь и я. Река приветствует меня в окно то легким туманом, то сверканием солнечных бликов.
Потом все уезжают. На верхней палубе пустеет, и я, опершись на поручни, делаю упражнения, как повторяю это ежедневно вот уже девять лет. Я привыкла заниматься вместе с другими, но остальные артистки делают свой обязательный ежедневный урок — экзерсис — в лесу перед съемкой. Им не до меня. Я не обижаюсь. Делаю все старательно, но взгляд невольно блуждает вокруг: небо, лес, речка прекрасны. А сверху на меня сыплются хлопья сажи из трубы нашего «Батыра». Так как пароход стоит, то сажу не всю относит ветром. Кое-что остается и на долю палубы, но это не мешает мне дышать полной грудью и наслаждаться работой.
Однажды мне даже приснилось, что, сделав пируэт[1] на палубе, я прыгаю и лечу над рекой. Потом, слегка коснувшись ногой воды, я снова лечу. А голос моей учительницы, как всегда, восклицает: «На всю стопу опустись перед прыжком! Перенеси корпус вперед одновременно с ногой!.. Так, молодец! Но где душа?.. Душу, душу не забудь!.. Легче!.. Ажурнее! Хорошо!.. Хорошо!.. Хорошо!..» А я опять прыгаю и кружусь над водой, ликуя от счастья за свои успехи.
В действительности же никаких успехов у меня не было, и после занятий на палубе я целый день слонялась без дела. Снимали эпизоды, в которых я не участвовала. Лодырничала и мужская половина кордебалета. Пока не снимали «черных воинов», они превратились в «черных рыболовов», невероятно загорев от постоянного сидения с удочками на солнцепеке.
Не чувствуя интереса к рыбной ловле, я не могла придумать ничего другого и, как всегда, потащилась по дороге километра за четыре на поляну, где шли съемки.
На поляне все выглядело странно. Кинофильм будет цветным, и деревья, и травы, и скалы подкрашены, сделаны подчеркнуто сказочными. Между двух корявых от старости, громадной толщины деревьев с лиловатыми листьями, среди оранжево-красных камней голубел сверкающий залив озера, сделанный из брезента, покрытого особой краской. Я уже знала, что под ним плотно сбитый настил из досок и фанеры, но берега этого залива обложены настоящим дерном, осокой и тростником. Жидкий рядок высоких камышей отделял его от настоящего озера, такого же голубого, и не сразу можно было понять, где кончался участок, на котором будут танцевать, и начиналось место, пригодное только для плавания. Все сливалось, сверкая на солнце. Небо и солнце были настоящие, но к ним прибавили еще десяток многокиловаттных ламп. Около них со скучающими, равнодушными лицами стояли рослые парни-осветители.
Все остальные на площадке, как всегда, горячились. Балерины в серо-зеленых хитонах, переступая с ноги на ногу среди красных камней и осоки, о чем-то спорили с Анной Николаевной и Вадимом, которые сидели в раскладных алюминиевых креслах перед заливом. Светлые, почти белые кудряшки ассистентки Лены мелькали то в одном, то в другом конце поляны, а ее сердитые восклицания слышались как будто со всех четырех сторон.
Евгений Данилович нервно шагал невдалеке, вертя в руках жестяной рупор.
— Валя и Вася, вы готовы? — со сдержанным раздражением спросил он у операторов.
Те вместе с киноаппаратом находились на площадке подъемного крана, метра на три выше поляны. Крановщик Гоша стоял на земле и, не сводя с них взгляда, держал рукоятки крана. Он должен во время съемки медленно опускать площадку с операторами, но уже сейчас весь раскраснелся от напряжения.
— Сейчас, — буркнул Валя, черноволосый толстенький оператор, важно окинув взглядом поляну со своей высоты.
— Мы должны были начать час назад, — сказал Евгений Данилович, и в его светло-карих глазах зажглись огни, как у насторожившейся овчарки.
Он вообще похож на овчарку со своим длинным, узким лицом и умными глазами под серо-седой прядью, упавшей на лоб.
— Господи! Да когда же съемка? — возмутилась Анна Николаевна. — Сколько можно париться на площадке!..
— Давайте начинать, — оторвавшись наконец от аппарата, объявил худенький блондин Вася и вдруг, подняв руки, начал кричать: — Гуси, Зяма, гуси же!
— Гуси, гуси! — крикнули все хором.
Помреж Зяма с виноватым лицом, не снимая одежды, кинулся в озеро.
— Пошли вон! К-ш-ш! — завопил он, размахивая хворостиной.
Всю неделю маленький добросовестный Зяма воевал с гусями. Они не сдавались и не уступали киногруппе своего любимого места, вдали от съемочной площадки, но на том участке озера, который служит фоном.
— Выключить свет! — сердито крикнул Евгений Данилович в рупор.
Скучающие молодые люди, выключив лампы и на ходу сняв рубахи, мгновенно уселись на солнцепеке, чтобы не упустить возможности загореть до цвета жителей Берега Слоновой Кости.
Худенькая женщина с усталым бледным лицом — администратор Мая — подбежала к самой кромке воды и тоже замахала руками и закричала:
— К-ш! Негодяи, к-ш-ш!
Наконец белоснежные «негодяи» всей эскадрой в кильватерном строю неторопливо отплыли по направлению к далекой деревне, и Зяма вылез на берег. Вода текла ручьями с его мокрых штанин.
— Извините! — сказал он Евгению Даниловичу, моргая близорукими глазами. — Я вчера утопил очки, когда гонялся за ними, вот сегодня и недоглядел… Без очков-то…
— Все по местам, — сказал теперь уже в микрофон Евгений Данилович. — Начнем работать. Зажечь дымы!
Пиротехник Слава схватил уже приготовленную дымовую шашку, крановщик Гоша помог зажечь ее, и Слава кинулся вдоль берега, оставляя за собой голубую полупрозрачную завесу…
— Включить свет! — раздалось на весь лес.
Осветители лениво двинулись к лампам.
— Мальчики, да скорее же! — сердито крикнула администратор Мая, и ее утомленное лицо покрылось красными пятнами.
Когда вспыхнули лампы, раздалась новая команда:
— Давайте фонограмму!
Из репродукторов послышались первые несколько скрипучие звуки музыки. Это в специальном автобусе включили магнитную пленку, на которой записана вся музыка балета в исполнении великолепного симфонического оркестра.
Вдоль длинного ряда камышей, отделяющих брезентовое озеро от настоящего, быстро выстроился длинный ряд балерин. В левой поднятой руке у всех зажаты по два коричневых бархатистых початка камышовых цветов.
— Приготовились! — скомандовал в микрофон Евгений Данилович.
Девушки поднялись на пальцы.
— Мотор! — послышалось из репродуктора.
Беленькая Лена выскочила прямо под объектив киноаппарата и вытянула перед собой маленькую черную доску, как бы младшую внучку обыкновенной классной доски.
— Сто двадцать один! — крикнула Лена и хлопнула верхней частью рамки о доску, на которой было написано мелом число 121. Это порядковый номер кадра, над которым начали работать сегодня.
Киноаппарат стал снимать, стрекоча, как швейная машина.
— И-и, раз! — шепотом начала счет Анна Николаевна, отбивая такт рукой.
Над поляной раздались отчетливые звуки танца, и вереница «камышей», незаметно перебирая носками туфель, плавно заскользила вперед. Бархатистые головки камыша, словно от легкого ветра, закачались в их руках. А прозрачные одежды балерин развевались, как листья камышей на ветру. Из-за дерева показался пастух с кураем.
Вдруг среди девушек произошла какая-то заминка, одни затоптались на месте, другие остановились.
1
Пируэт — полный поворот корпуса на одной ноге.