— Осторожно! — испуганно крикнул Вадим, подхватывая меня еще в воздухе.
Нэля тут же начала орудовать растушевками, а Евгений Данилович стал объяснять Вадиму и Зяме, чтобы они бежали около меня с другой стороны.
— Здесь хватит опытного наездника, — сказал он, — а там, для страховки, будьте оба. Только осторожно, не влезьте в кадр.
— Я один справлюсь, — сказал Вадим и, улыбнувшись, поддразнил Зяму: — Ты без очков, как раз под лошадь попадешь! Гуси на озере осиротеют, плакать будут!
— Сам завещание напиши! — отпарировал Зяма. — Ты человек женатый, сыну наследство оставляешь!
— Сыну сиротство не грозит! — рассмеялся Вадим.
Мне показалось, что Нэля что-то сделала с моими глазами и ушами, потому что на мгновение я перестала видеть и слышать. Потом я почувствовала, что она взяла рукой мой подбородок.
— Одну секунду подождите, Рая, не дергайте головой, а то я не так сделаю…
Я постаралась ни о чем не думать, но два голоса раздавались в ушах, словно на испорченной граммофонной пластинке. «Ты человек женатый…» — весело говорил один. «Сыну сиротство не грозит…» — задорно отвечал другой. «Ты человек женатый…», «Сыну сиротство не грозит…»
— Рая, что же ты застыла? — тряхнула меня за плечи улыбающаяся Лена.
— Устали? — спросил Евгений Данилович. — Ну, еще чуточку! Сейчас будем уже снимать.
Я повернулась лицом к лошади и закрыла глаза. Мне нужно было что-то сообразить, а что, я сама не знала. Каким-то образом я все-таки оказалась в седле. Я кивала головой всем, не вникая в то, о чем идет речь. Потом я увидела, как грузовик стал потихоньку удаляться.
Кто-то больно схватил меня за щиколотку, и я, оглянувшись, увидела Хабира.
— Рабига! — сказал он. — Возьми себя в руки. Поколения башкир садились в седло, как только начинали самостоятельно ходить! Ну, Рабига, не трусь, ты ведь башкирка!
Он выпустил мою ногу. Я ударила пятками бока лошади и закрыла глаза.
Ап-ак рванулась. Я почти вылетела из седла, но все-таки, хоть и с трудом, удержалась, привстав на стременах и сжимая изо всех сил бока лошади своими коленями.
— Рабига! — раздавался сзади голос Хабира. — Возьми себя в руки, Рабига!
Так называла меня когда-то мама. Это мое полное башкирское имя. Оно неожиданно ударило меня ощущением чего-то прежнего, навсегда потерянного. Сегодня я потеряла только радость неясных надежд на любовь, но старая и новая боль смешались, и я не могла с собой справиться. Неожиданно для себя я пустилась вскачь, чтобы больше не видеть и не слышать никого. Не знаю, каким способом я цеплялась за кроткую Ап-ак, но она неслась все быстрее.
— Рая, откройте глаза! — услышала я голос Евгения Даниловича. — Рая, откройте глаза! Спокойнее! Спокойнее!
Этот приказывающий голос вывел меня из оцепенения. Я еще не владела собой, но, приоткрыв глаза, увидела, как навстречу мне мчалась ровная серая дорога, на которой мелькали, выбивая дробь, белые ноги Ап-ак. У меня закружилась голова.
— Спокойнее, — повторила я себе слова Евгения Даниловича и, слегка выпрямившись, открыла наконец глаза.
— Держитесь крепче коленями! — приказывал его голос.
Теперь я видела белые уши своей лошади, а перед ними вертящиеся колеса в двойных резиновых шинах.
Грузовик шел полным ходом, а мы с Ап-ак вскачь догоняли его.
— Хорошо, хорошо! — кричал в рупор с грузовика Евгений Данилович. — Теперь спокойно натягивайте поводья! Постепенно.
Я с трудом сообразила, что надо сделать, и послушная Ап-ак перешла на рысь. Мы начали отставать от машины.
— Еще тяните! — кричал Евгений Данилович. — Прекрасно! Все уже снято! Остановите лошадь!
Грузовик, затормозив, свернул на обочину дороги. Евгений Данилович, соскочив прямо через борт, побежал нам навстречу. Ап-ак бежала уже совсем тихо, и он, схватив ее под уздцы, перевел на шаг и потом остановил.
— Вы сумасшедшая! — воскликнул он, отдуваясь. — Зачем вы пустили ее в галоп? Я чуть не умер от страха! Вы же могли упасть!.. Понимаете, упасть, сломать спину, разбить голову… Вы понимаете это?.. Понимаете?..
Он говорил сердито, а губы стали такими же серо-белыми, как его растрепавшиеся волосы. Ап-ак слушала, поводя ушами, а я гладила мягкую теплую шерсть между ними.
Потом подбежали остальные и подняли такой шум, что наездник, взяв под уздцы лошадь, гаркнул:
— Слезайте, девушка! Быстро! У лошади тоже нервы есть!
Поднявшись на стременах, я перекинула ногу, и меня подхватили Евгений Данилович и Зяма. Я хотела встать, но колени подогнулись, и я села у копыт Ап-ак. Кто-то поднял меня, и я увидела совсем близко добрые глаза Вадима, округлившиеся от испуга.
— Как вы нас напугали! — сказал он, осторожно ставя меня на землю. — Хорошо, что Евгений Данилович не растерялся, как-то сумел вас направить… Ведь вы же могли расшибиться насмерть. Хабира надо проучить за такую проделку.
— Нет, — сказала я. — Хабир ни при чем… Я сама ударила лошадь.
Я хотела шагнуть в сторону, но он удержал меня за руку.
— После такой скачки вы не сможете идти. Сейчас подойдет «козлик».
— А как же прощание с лошадью? — удивилась я.
— Утром снимем наездника со спины, — ответил Евгений Данилович. — Вам сейчас будет больно ходить. Вы только подумайте, пустилась вскачь! — ни к кому не обращаясь, воскликнул он. — Пустилась вскачь!
Я, отняв у Вадима свою руку, потопталась на месте. Оказалось, что терпеть можно, а я с детства славилась упрямством.
— Нет, Евгений Данилович, давайте уж до конца! Мне ведь не фуэте крутить, а около лошади постоять…
— А ну-ка, пройдитесь!
Я прошлась. Сделала несколько шагов семенящей балетной походкой, как на сцене, и с такой же, как на сцене, застывшей улыбкой.
— Внимание! — крикнул в рупор Евгений Данилович. — Продолжаем съемку!
Гладить прекрасную морду черноглазой белянке было только приятно, но двигаться после моих кавалерийских успехов оказалось не так-то просто. Ноги сводило судорогами. Они окостенели, и казалось, чтобы разогнуть их, нужны все сто пятьдесят лошадиных сил дяди Степиного лихтвагена.
Валя и Вася проявили в этот вечер чудеса расторопности, и аппарат их строчил, как хорошая портниха.
— Раюша, не делайте каменного лица, — просил наш режиссер. — Ведь эта лошадь спасла вас, помогла сохранить человеческое достоинство… Вы прощаетесь с ней, как с последним другом, как со всей природой… Вы прощаетесь с жизнью, похоронив свою любовь…
С трудом переведя дыхание, я прижалась щекой к шелковистой скуле Ап-ак и, гладя ее добрые губы, мысленно восклицала какие-то ласковые слова, хотя чувствовала, как жалостно кривится мой рот. Я совсем перестала пыжиться и уже не старалась сохранять показное спокойствие.
Аппарат жужжал и жужжал, а мне было все равно.
После команды «Стоп!» режиссер сказал:
— Товарищи, разрешите от имени всей группы поблагодарить нашу юную балерину за мужество и прекрасную игру! Рая, вы играли, как опытная актриса, а скачка, хоть и напугала нас всех, дала великолепные кадры. Желаем вам побольше таких удачных дней!
— Спасибо, — ответила я.
Таких дней я себе не желала. Если бы во время съемки мне надо было не печалиться, а веселиться, я не смогла бы ничего сделать и выдала себя.
Обе Маи и Лена заботливо помогли мне снять костюм и смыть грим. Они не хотели уходить из каюты, пока я не улягусь, и я, сжав зубы, стала влезать на боцманскую койку.
Вдруг дверь отворилась, и заглянул Хабир.
— Я хочу спросить, как ноги.
— Плохо, спасибо… — глупо ответила я.
— Тогда я войду.
Он протиснулся к окну.
— Я отвернусь, а ты надень купальник. Девочки, помогите ей, — обратился он к трем женщинам, стоявшим около меня. — Ей необходимо сделать массаж.
— Само пройдет, не надо! — сухо возразила я, недовольная бесцеремонностью Хабира.
— Нет уж, извини! — перебила меня Лена. — Мы не имеем права рисковать… Тебе завтра танцевать, и я за это отвечаю… Где твой купальник?
— Кричи, если больно, не сдерживайся! — сказал Хабир, принимаясь растирать и разминать мои одеревеневшие мышцы. — Ну, кричи: «Ой, больно, ой, Хабир мучает!..» — шутливо предлагал он.