Соня покачнулась и, прижав руки к сердцу, прислонилась к стене. Она видела, как высокая фигура в дохе мелькнула на фоне брезжущего рассвета и шагнула через порог.
Он вошел, не видя Сони, и затворил за собой дверь.
Катерина Федоровна, как лунатик, прошла через столовую на полоску света, выбивавшуюся из комнаты Минны Ивановны.
— Катя, — плачущим голосом крикнула мать. Она сидела в постели со взбитыми высоко подушками. Из рук ее выпал роман Вернера[143]. В глазах был страх… Даже теперь, подготовленная к истине истерикой Сони, которая в три часа ночи ворвалась к матери, жаждая излить перед нею свою страстную скорбь, свою жгучую ревность, — обезумев от всего, что она угадывала в этом необычайном поведении гордой сестры, — даже теперь огорченная мать не осмелилась стать судьей своей Кати… Всю ночь она молила Соню дождаться возвращения сестры, не будить прислугу, замять назревающий скандал…
А Катерина Федоровна, как во сне, подошла к постели, опустилась на колени на бархатный коврик. И просто, как-то бездумно сказала:
— Благословите меня, мама! Я — невеста Тобольцева…
— Катя!.. — Минна Ивановна затряслась от рыданий. Она не ждала такой счастливой и скорой развязки. Конечно, для девушки, которая на рассвете возвращается домой, эта развязка — счастие!.. Но Соня, несчастная Соня! Ее любимое дитя…
— Мама… Он ждет там… Что мне ему сказать? Ведь вы рады за меня? О чем же вы плачете? Скажите мне только: да!..
И, стряхнув с себя чары этой ночи при виде волнения матери, сна страстно целовала ее голову и руки. И плакала сама от радости и смеялась, как сумасшедшая…
А в передней было тихо. Приглядевшийся к тьме глаз Тобольцева различил контур какой-то фигуры в углу, и сердце его дрогнуло от мистического страха.
— Кто там? — хрипло спросил он… Ответа не было.
Тогда он подошел и протянул руки. Но не успел он понять, что это Соня, как она обняла его и прижалась к нему, судорожно и страстно, всем стройным, гибким телом.
Впоследствии, вспоминая эту странную минуту, он всегда вспоминал и ощущение, вызванное в нем этим объятием. Казалось, Соня не имела костей: так покорно и неотразимо прильнула она к нему всеми линиями тела, как бы сливаясь с ним в одно… Ему казалось потом, что это был кошмар…
Волна ее душистых волос покрыла ему лицо, и ему почудилось, что воздуха не хватает. Он задрожал и зашатался…
Стукнула дверь где-то… Он дрогнул, глухо застонал и оторвал от себя худенькие ручки.
— О, убейте меня!.. Убейте!.. Все равно! Не могу жить без вас! — расслышал он задыхающийся шепот.
— Андрей! Иди сюда… Мама хочет благословить…
Тобольцев не помнит, как он очутился у постели Минны Ивановны, как затворилась за ним, наконец, дверь этого дома…
«Какое несчастие!» — говорил он себе, едучи домой уже засветло. И всякий раз, когда он вспоминал шепот Сони и это дикое объятие, он весь вздрагивал от наслаждения.
Он не раскаивался… Убыло его, что ли, оттого, что он ответил на поцелуй обезумевшей девочки? И какое «свинство» (он так и сказал себе: «свинство») было бы в минуту такого аффекта с его стороны разыграть Иосифа Прекрасного и грубо оттолкнуть от себя это очаровательное дитя! Но ему было жаль этого красивого порыва, этого прекрасного чувства, этой энергии, погибших бесплодно… «О, убейте меня, убейте!..» Что-то трагическое чудилось ему в этих звуках. Ах, зачем именно его выбрала эти стихийная страсть? «Бедная девочка!..»
— Ах нет!.. — вслух говорил он, быстро раздеваясь. — Все это старая мораль… Совсем она не бедная, эта Соня! Счастлив тот, кто умеет так сильно чувствовать, так страдать, испытывать такие беззаветные порывы… Разве это не высшее благо в жизни? И она завоюет себе все, эта девочка! Не меня, конечно… Она полюбит другого. И, умирая, не пожалеет о жизни, из которой сумела все извлечь…
Он упал, разбитый, в подушки. Вдруг локоть его коснулся какого-то холодного предмета. Это была женская гребеночка. Он засмеялся и любовно положил хрупкую вещицу на мраморную доску ночного столика. Потом закрыл глаза и зарылся лицом в подушки. Сквозь сигарный запах, пропитавший весь воздух этой комнаты, ему слышался аромат женского тела. «Лучший в мире запах… Какое наслаждение!..»
Заснул он мгновенно, с улыбкой на лице. Ему снилось, что рядом лежит женщина, прильнувшая к нему всеми линиями змеиного тела. Эта женщина была Катя. Но у нее лицо Сони, ее алые губы, ее ноги и грудь Дианы…
XVI
Тобольцев встал с головой тяжелой, как после угара. Долго он не мог прийти в себя и отдать себе ясный отчет в событиях этой кошмарной ночи. Факты были смутны, нереальны, как сны, А сны были ярки, как реальность.
Когда испуганная няня в одиннадцатом часу постучала в дверь спальни, Тобольцев так ясно ощущал близость Сони, что, открыв глаза, он все еще чувствовал на своих губах вкус ее поцелуя и не хотел очнуться… «Досада какая!» — вслух сказал он и опять закрыл было глаза, чтоб восстановить видение. Как это часто бывает во сне, ему казалось, что вся последующая жизнь не даст ему такого острого наслаждения.
Не получая ответа на свой стук, нянюшка решилась войти.
Тогда он окончательно проснулся, сел и большими глазами поглядел на старушку.
— Который час?
— Да давно уже, соколик, все сроки проспал…
Она с удивлением оглядывалась на валявшуюся одежду, на разбросанные непривычно подушки… Вдруг ее зоркий глаз заметил роговую гребеночку на ночном столе. Краска кинулась в лицо старушке. «Вот так новшества!.. Никогда этого не бывало, чтобы Андрюша на ночь сюда женщин водил…»
А Тобольцев разом вспомнил Катю, эту ночь, визит к Минне Ивановне. И все опять показалось ему диким, нереальным… Несомненно было только одно: Катя была здесь вчера и придет нынче… Тогда, несмотря на тяжесть в голове, Тобольцева охватила такая радость жизни, что он вскочил на ноги, кинулся на перепуганную старушку, схватил ее за плечи и завертелся с нею по комнате.
— Пусти, озорник! Батюшки-светы!.. Аль не в своем уме?
— И то, нянечка, вчера ум потерял… Я женюсь, нянечка…
Старуха обомлела. Она молча глядела на брови своего любимца, потом широко перекрестилась и стала жевать губами.
— К маменьке когда поедешь за благословением?
— Ну, это еще успеется… Не завтра женюсь. А вот невесту мою нынче вам покажу… Примите ее, нянечка, честь честью! Она у меня характерная, гордая… Ух! Король-девка, одно слово!
Старушка кинула боковой взгляд на гребеночку, покрутила губами, покачала головой и вышла на кухню… Тысячи вопросов горели на ее устах. Но она была тонкий политик и не находила возможным критиковать вслух поведение «невесты». «Чудно чтой-то», — думала она, и руки ее тряслись от волнения, пока она несла кофейник и расставляла посуду.
Тобольцев долго умывался и обливал ледяной водой голову. Чары сна все еще держали его в своей власти. «Черт знает чепуха какая!.. Точно в обеих влюбился!..»
В банке он пробыл до часу, возбуждая общее удивление потому, что был в смокинге. Потом прошел в правление, где все директора знали его в лицо.
— Куда это? Уж не на раут ли?
— Хуже! — рассмеялся Тобольцев. — Предложение делать…
— Вы шутите? — Все встали с мест и окружили его. Тобольцев всегда казался типом человека, который соблазняет чужих жен, но своей не заводит за ненадобностью.
— Увы, нет! Мне не до шуток.
— Ах, чудак! Да вы бы до воскресенья отложили…
С неподражаемым юмором Тобольцев развел руками.
— Невозможно! Бывают, знаете, положения, когда медлить нельзя. Честь имею кланяться! — Он вышел среди общего смеха.
Тобольцев рассчитывал поспеть к завтраку и встретиться с Катей. Он был влюблен сильнее, чем вчера. Но Кати дома не оказалось. Она своим обязанностям не изменила. Встав в обычное время, ушла на уроки, позавтракала и опять скрылась из дома до пяти. Тобольцев был так огорчен неудачей, что даже не сумел этого скрыть.
143
Вернер Е. (наст. имя Елизавета Бюрстенбиндер) (1838-?) — немецкая писательница, автор популярных в конце XIX в. любовных романов.