Изменить стиль страницы

— Мне сказали, что во взводе есть учитель…

— Какая разница! Все они — богом обиженные. Этот тоже: что ни скажет — хоть стой, хоть падай. Слыхали сейчас? Какой-то човус выдумал! Кловун да и только.

— Темный ты человек, Гриша, — спокойно сказал Рубцов, — анчоус— самая деликатная закуска. Прежде только господа покупали.

Дудахин от возмущения раздул ноздри.

— А ну, гляньте на него! На гражданке простым продавцом был, а туману напускает, что твой завмаг. Ты бы лучше заместо этих човусов консервами взял. Или мозга не сварила? Мотают душу по пустякам!

— Напрасно волнуетесь, старший сержант, — вмешался Мухин, — селедка с душком раньше действительно ценилась.

Дудахин смерил младшего лейтенанта взглядом.

— Это как понимать? Да кто ж ее станет есть на гражданке такую-то? Да и здесь едим токо потому, что продукты не подвезли — не на чем. Машины не пройдут — дороги рухнули, а на лошадях много не увезешь. Думаете, если мы из деревни, то уж ничего и не смыслим?

— Ну зачем же так! Анчоус — просто сорт селедки. Вы ее покупать не станете, а гурманы берут.

Глаза Дудахина смотрели совсем уже зло: своими познаниями младший лейтенант подрывал его, дудахинский, авторитет…

— Выходит, Мамон нас деликатесами потчует, а мы, дураки, не ценим!.

— Да нет же, у старшины селедка другая, называется «залом», и она действительно несвежая.

— А ведь верно, — сказал пулеметчик Булыгин, — залом и есть. Я знал, да забыл.

Дудахин растолкал сгрудившихся вокруг младшего лейтенанта солдат и молча опрокинулся на нары.

2

К исходной позиции для наступления — крохотной лощине среди ровного, как стол, поля с частыми плешинами голой земли — стекались медленно, с треском проламывая тонкую корку льда, образовавшуюся за ночь, месили коленками и локтями шуршащую крупку фирна. Доползя до лощины, увидели, что не только роте — взводу и то здесь будет тесно. Посовещавшись, решили второй взвод оставить здесь, а Стригачеву и Белугину расположиться справа и слева на ровном поле.

Снова пошуршало, почмокало с обеих сторон и затихло. Теперь главное — чтоб не закурили. Слева от Мухина сержант Рубцов, этот некурящий, справа — Верховский. После «лекции» о селедках проникся симпатией к взводному. Дальше все остальные в опасной близости один от другого.

— Передай по цепи, чтобы не курили, — приказал Мухин.

— Что они, сами себе враги? — отозвался Рубцов, но приказ передал.

От того места, где лежал второй взвод, начинался пологий спуск и заканчивался обширным болотом, по сведениям разведки, проходимым, за которым начинался новый подъем, необычно крутой для здешних равнинных мест. Кладбище находилось где-то за этим подъемом, на плато, километрах в трех от низины. Ни болота, ни спуска, ни, тем более, кладбища пока не видно. Начавшаяся с вечера пурга еще не утихла, метет в лицо, колет иглами и без того слезящиеся глаза, выжимает слезу, а воображение уже рисует на бугре контуры большого кирпичного здания темными глазницами окон, превращенных немцами в бойницы — того самого пищепромкомбината, с которого весь берег речки Робьи виден на многие километры.

Если верить карте, то справа от него, метрах в трехстах, должна стоять часовня — тоже высокое сооружение со стенами, словно предназначенными для войны, а далее— то самое кладбище, которое роте Охрименко надо взять сегодня на рассвете…

Младший лейтенант трет рукавицей слезящиеся глаза и вглядывается в тьму.

…Если первая и третья роты не овладеют промкомбинатом, роте Охрименко кладбище не взять. А это, в свою очередь, означает, что остальные два батальона свою задачу не выполнят — Залучьем не овладеют, И тогда — в который уже раз! — конечная цель наступления — шоссе на Рамушево и Старую Руссу останется недосягаемым для 1113-го стрелкового полка.

— Какая чепуха! — говорит громко Мухин. Он протягивает руку, и полоска на горизонте шириной в триста метров скрывается под его ладонью…

3

На швейцарских, подаренных матерью, часах Мухина было без четверти три, когда так старательно охраняемая тишина нарушилась самым бессовестным образом. Где-то впереди, кажется, на самом краю болота, раздалось странное шипение, какой-то писк, затем громкий голос произнес по-русски:

— Эй вы, молокососы, наступать надумали? Так знайте: не видать вам Залучья, как своих ушей!

Далее последовал ряд ругательств. Вот-те на! Не кури, не разговаривай, не шевелись, чтобы немцы не догадались, а они, оказывается, и так все знают.

Мухин оглянулся. До начала наступления целых пятнадцать минут, но — чем черт не шутит! — доложат БЭ-ЭМ-ПЕ, что немцы разгадали наш план, рассердится он и даст зеленую ракету… Однако горизонт позади роты был по-прежнему пуст и темен.

Неожиданно на его фоне появилась длинная фигура Дудахина. Лица его Мухин не различил, но по тяжелому дыханию понял, что помкомвзвода проделал длинный путь бегом. Он лег рядом с Мухиным и протянул ему алюминиевую фляжку.

— Давайте по-быстрому…

— Что это? — Зачем?

— Пейте. Сейчас начнется.

Младший лейтенант понимал, что идти в бой, да еще в самый первый, — нелегко, слышал и о том, что крепкий напиток многим прибавляет мужества и бодрости, но нутро его протестовало.

— Может, не надо?

— Нельзя без этого, товарищ младший лейтенант. Для бодрости духа… Ну, оп-ля! Наберите воздуха!

«И чего я выкаблучиваюсь? — удивился Мухин, — Ну полезет обратно — черт с ним. Главное, чтоб не подымали, будто я, как маленький, не смогу»…

Водка обожгла полость рта, глотку, раскаленной рекой потекла по пищеводу. Мухин ткнулся лицом в снег, глотал и не мог наглотаться, хватая его губами.

— Вот и причастился младшенький, — с завистью сказал Булыгин. Дудахин сунул в руку младшего лейтенанта кусок хлеба и селедку.

Странно, но через минуту Мухину стало легче дышать. Страх, который, оказывается, сковывал его, тот страх, которого он не замечал, но хорошо видели другие, начал исчезать, мир приобретал реальные очертания. Водка — или что там было — докатилась до желудка и приятно разогревала Мухина изнутри. Куда они идут? На врага. Разведка боем? Вполне возможно. Об этом не говорят, но Мухин не дурак… Все правильно: он дойдет и узнает, сколько у немцев пулеметов, пушек, где стоят его ДЗОТы. Необоснованные потери? Чепуха! Во-первых, — обоснованные… Во-вторых, «людские резервы нашей страны неисчислимы». Кто это сказал? Это сказал товарищ Сталин. Мухин не только уважал этого человека, он любил его, как любил мать, брата, и если бы этот человек потребовал, Мухин расстался с жизнью, не спрашивая, зачем это нужно.

Впрочем, сегодня он любил всех, кто находился рядом, и любовь его с каждой минутой усиливалась.

— Товарищи! Дорогие мои! Вы все такие хорошие… Я очень боюсь вас потерять!

Свободной рукой — в другой был хлеб — Мухин сгреб ничего не подозревавшего Верховского и поцеловал его в колючие губы.

— Молодой человек, меня зовут Ростислав Бенедиктович, — строго сказал бывший учитель.

— А меня — Петя! — в восторге крикнул Мухин и увидел командира роты. Тот стоял и рассматривал Мухина, как экспонат в музее — внимательно и молчаливо.

— Помкомвзвода ко мне!

Дудахин вырос за спиной ротного.

— Что это с твоим взводным? — спросил Охрименко.

Дудахин пожал плечами.

— Взводный в порядке, товарищ старший лейтенант.

— В порядке? А отчего веселый?

— Я так полагаю: от природы, товарищ старший лейтенант. Вот у меня, к примеру, был дед в деревне…

Ротный круто повернулся, сказал тихо:

— Вот что, дед в деревне: если ваш взводный мне сегодня напортачит, не с него, а с тебя шкуру спущу. Ты меня знаешь…

Дудахин слегка побледнел.

— Да в порядке он, товарищ старший лейтенант, смотрите сами! Даже улыбается…

— Вот именно, улыбается! Ему в бой идти, а он улыбается!

— А что, лучше, если б плакал?

— Молчать! Ты мне за командира головой ответишь! Ясно? И за весь взвод — тоже!