им не до вас. Они лепятся к окнам, наблюдая за тем, как проносятся там, за стеклами, косые потоки воды, гремя,
сверкая и заливая землю. И старая женщина, сидящая у стола, тоже вряд ли поднимет на вас руку. Зато молодой
парень в сапогах, присевший боком на подоконник, — это определенно Иван. Тот самый Иван, который давно
подкарауливает вас в глубине России. Вы угадываете это по размеру его кулаков и плеч и немедленно
принимаетесь искать глазами вокруг подходящий к случаю предмет. Подходящие предметы стоят возле печи и
плиты. Но там же стоит, кроме того, другая женщина. Она оборачивается к вам, румяная от близкого огня, и
говорит:
— Батюшки! Да с вас прямо ручьями льет! Становитесь-ка здесь быстренько да пообсушитесь. А потом я
вам утюжком отглажу, если что.
И она открывает перед вами дверцу плиты, из которой несет жаром. А пока вы стоите перед огнем в
облаках пара, все еще с трудом ловя открытым ртом воздух, седой человек одобряет ее слова насчет утюжка.
Так они все тут устроены, даже старые люди, что непременно одобряют все затеваемое против финна. И потом
он же тянет вас в заднюю комнату. И там вы раздеваетесь в уголке возле кровати, выложив предварительно на
край стола все свое имущество: бумажник, мыло, бритву, помазок, зубную пасту, зубную щетку, пачку
“Казбека”, перочинный ножик и носовой платок. И пока хозяйка досушивает утюгом ваши брюки, пиджак,
рубашку и галстук, вы сидите в задней комнате позади стола в одних трусах и майке. А седой человек сидит
напротив вас по другую сторону стола, и его умные глаза смотрят сквозь толстые стекла очков на вас. И он
говорит что-то мягким, вежливым голосом, а вы слушаете. Он задает вопросы, и вам неудобно не ответить, хотя
вы знаете, чем это грозит.
Мог ли я предвидеть, что даже старый человек окажется в заговоре против меня? На вид он выглядел
совсем безобидным. И был он к тому же сам по себе, а я сам по себе. Он куда-то ехал на своей машине, но
остановился переждать грозу. А я шел на станцию и остановился по той же причине. После грозы я собирался
продолжать свой путь, а он — свой. И вот мы сидели, готовые расстаться так же быстро, как встретились.
Почему было мне, ввиду этого, и не поговорить с ним немного, а в разговоре коснуться не только того, что идет
на пользу делу мира и дружбы, хотя это, конечно, тоже очень полезные для народов вещи, как не раз отмечал
Иван Петрович. Почему было не коснуться в разговоре с ним еще кое-чего?
Голос мой тонул в шуме грозы, и потому слова мои мог разобрать мало-мальски только он, сидевший со
мной в одной комнате. А он, кажется, заслуживал доверия. Взгляд у него был проникновенный и мудрый.
Почему мне было не выговориться перед ним? Я сидел почти голый и выглядел, наверно, но очень бодро. По
крайней мере я сам это чувствовал. Выглядел я, наверно, так, будто нуждался в защите и утешении. А он, с его
высоким лбом и строго зачесанными назад белыми волосами, казался вместилищем того, что способно нести
людям утешение и укреплять дух. Неудивительно поэтому, если я в ответ на его вопросы прямо, без обиняков
заявил, откуда к ним приехал и ради кого колесил по их стране. Он все это выслушал, не выражая ни удивления,
ни подозрения и только глядя на меня задумчиво сквозь блестящие стекла. Лицо у него было загорелое, гладко
выбритое, и только на самом конце подбородка оставлен островок белой бороды. Поглаживая ее пальцами, он
сказал:
— Если я вас правильно понял, между вами произошла размолвка?
Я не помнил, была у нас размолвка с моей женщиной или нет. Какая могла между нами быть размолвка
при полном единении наших намерений? Разве не ждала она меня с нетерпением уже много дней, стоя на своем
крыльце, рослая и красивая, подперев сильной рукой тяжелое бедро? Но на всякий случай я ответил:
— Да…
Он сказал:
— Это естественно. Вы оттуда, из капиталистического мира, а она русская, советская. Причин для
размолвки более чем достаточно. Вы, очевидно, что-то в ней не поняли и, чтобы лучше понять, глубже
проникнуть в ее душу, стать к ней ближе, решили вплотную познакомиться с той страной, в которой она живет,
и с тем народом, которым она рождена. Так я вас понял?
— Да…
Он действительно очень верно это все сказал, и над его словами стоило подумать. Но не успел я толком в
них вдуматься, как он добавил:
— Что ж, это похвально. Вы, пожалуй, нашли самый верный путь к ее сердцу. И мой вам совет: не
сбивайтесь с этого пути. Ходите, ездите, наблюдайте, знакомьтесь с нашими людьми. Ей, как жительнице
деревни, несомненно, приятно будет отметить ваш особый интерес к сельскому хозяйству. И кстати должен
сказать, что вам повезло. Поблагодарите грозу, загнавшую вас под эту крышу. Благодаря ей вы получили
возможность прибавить к вашим сельским впечатлениям еще один объект, заслуживающий внимания. Я имею в
виду молочную ферму в Понизовье. Не слыхали о ней?
— Нет…
— Обязательно побывайте. Не упускайте случая, который вам так счастливо представился. Ведь вам все
это интересно, не так ли?
— Да…
— Вот и превосходно. Минуток десять еще переждем и поедем.
— Как поедем? Куда поедем?
Я почти со стоном выкрикнул это. А он ответил все так же мягко и неторопливо:
— На ферму. Между прочим, там две мои бывшие студентки работают, из сельскохозяйственного
института. Мастерицы своего дела, доложу я вам. К семи тысячам литров дело идет. Представляете?
Я ничего не представлял. Что я мог представлять? Я только сказал ему с упреком:
— У вас крытая машина. Вы могли бы и в дождь уехать. Зачем вам было тут стоять?
Я сказал это просто так, не знаю зачем. Ничего изменить я уже не мог все равно. Дело было сделано.
Машина стояла. Она не уехала. И оттого, что я это сказал, она не перестала стоять. А он пояснил:
— Там, видите ли, во время ливней на одном участке дорогу заливает.
— О-о! Значит, ехать нам туда нельзя! И мы не поедем, значит?
— Но вода быстро спадает и рассасывается.
— А-а…
— Я же говорю, что вам повезло. И повезло, так сказать, в двойном смысле. Вы узнаете кое-что новое о
нашем животноводческом хозяйстве и в то же время приблизитесь к ней. Понимаете?
— Да…
Но правде сказать, я не совсем его понял. Как мог я приблизиться к ней, если укатывал от нее все дальше
и дальше, проявляя столь горячий интерес к их сельскому хозяйству? Но, может быть, он говорил о поездке в
направлении Ленинграда? А может быть, она сама успела приехать в эти края? Она приехала, а он узнал, куда
она приехала, и собирался везти меня туда же? Ведь мог он знать это, живя в той же России, где и она. Он все
мог знать, что делалось в его России, ибо жил в ней, судя по его виду, без малого семьдесят лет.
Не знаю, как это получилось, но через десять минут я уже сел в его машину, едва успев сказать хозяйке
“спасибо” за отглаженные брюки и рубашку. Рядом со мной села старая женщина, та самая, что пережидала
грозу в первой комнате. Седой человек устроился рядом с водителем. А водителем оказался тот самый Иван,
который во время грозы сидел в первой комнате на подоконнике. Грозно поглядывая на меня из маленького
зеркала, висевшего перед его глазами, он гнал машину по какой-то малозаметной дороге, проложенной через
травянистые кустарниковые низины, на которых паслось крупное стадо рыжих и черных коров, обмытых
дождем. Местами дождевая вода еще не успела уйти в землю и даже заливала дорогу. Несмотря на это, Иван
гнал машину полным ходом, разбрызгивая воду колесами и увозя меня неведомо куда на кровавую расправу.
Но я не боялся его расправы. Где-то близко была моя женщина. Об этом сказал мне седой человек, так
мудро и спокойно смотревший на мир сквозь толстые стекла своих очков. Не боялся я расправы! Напрасно Иван