указал мне на стул. Я подал ему записку Антона Павловича. Присев на край стола, он прочел ее и сказал,
покачав головой:
— Эка незадача, а?
Я смотрел на него вопросительно, ожидая, чем он пояснит свои слова. И он пояснил:
— Тут Антон Павлович просит показать подателю сего, то бишь вам, наши достижения в хозяйстве. Я,
разумеется, очень уважаю и люблю Антона Павловича, своего бывшего преподавателя и видного
ленинградского профессора. Но какие у нас достижения? Нет у нас никаких достижений. Живем — в чем душа.
С хлеба на квас перебиваемся.
Я не совсем понял, что означали эти выражения, но ответил на всякий случай.
— Да, это плохо.
Он подхватил:
— Еще бы не плохо! Хуже некуда! Буквально на ладан дышим. В прошлом году едва по четыре
килограмма зерна на трудодень натянули. А в нынешнем и того не будет. Все дождями затопило.
Я поднялся со стула и сказал со вздохом:
— Да, жалко, что у вас нет достижений. А мне так хотелось посмотреть! Очень жалко!
И, делая с тайной радостью первый шаг к двери, я мысленно уже видел себя идущим без всяких
препятствий назад, к станции. А рыжий парень развел руками и сказал:
— Да, что ж делать? К сожалению, так печально сложились у нас дела. Хиреем и чахнем. А почему он
вас в приокский колхоз не направил?
— Куда?
— В приокский. “Заря коммунизма”. На правом берегу Оки он стоит. Все газетчики, писатели, художники
и прочие обычно туда стремятся попасть. И зарубежных гостей туда же направляют. К нам заграница никогда не
жалует. Одни только свои представители из района или области, да и то по долгу службы. А мы что, лыком
шиты? Или заграничных гостей не заслуживаем? В позапрошлом году к нам китайцы приезжали. В прошлом —
болгары. Почему им такое предпочтение? Потому что к областному центру ближе? Но ведь и мы не так уж
далеко от чугунки живем.
Я напомнил ему:
— Но если у вас дела так плохи, то зачем вам заграничные гости?
Он поморгал озадаченно светло-рыжими ресницами, потом рассмеялся и сказал:
— Да, это вы правильно подметили. Показывать нам действительно нечего. Бедно живем, серенько. Из
последних сил тянемся. Где уж нам, дуракам, чай пить.
Я покивал ему немного, показывая этим, что вполне ему сочувствую, а сам тем временем все ближе
подвигался к двери. Еще два-три шага — и я бы очутился в первой комнате, откуда путь мне к выходу был
свободен, ибо девушка вряд ли стала бы упрашивать меня остаться. Но в это время в контору вошел еще один
мужчина, невысокий, плотный, средних лет, толстогубый и толстощекий. Глаза его щурились, набравшись на
улице солнца, и в них была хитринка.
Агроном сказал ему, кивая на меня:
— Вот какое дело, председатель. Здесь товарищ интересуется колхозным хозяйством. Его Антон
Павлович по доброте своей задушевной к нам направил. Но вот беда: нечем нам похвастаться, правда?
Неудачники мы. Отсталый, захудалый колхоз. В хвосте плетемся.
Я стоял боком к ним, имея в виду добраться скорое до двери, но все же увидел, как у председателя
раскрылся от удивления рот и округлились прищуренные до того глаза. На стене у них висело небольшое
зеркало. В нем отражалось обожженное солнцем лицо агронома. И в нем же я увидел, как агроном подмигнул
председателю несколько раз одним глазом. Председатель прокашлялся, чтобы дать себе время сообразить, что
означает это подмигивание, и неторопливо уселся за стол. Агроном продолжал ему подмигивать и тянуть все
тем же нудным голосом:
— Да, не повезло нашему колхозу. То неурожай, то еще какое-нибудь стихийное бедствие. Захирели мы
что-то за последнее время. И до чего ж досадно, братцы, что нечем гостей порадовать, желающих нашими
достижениями полюбоваться!
Председатель, кажется, сообразил наконец, куда гнул троном. Глаза его перестали круглиться и снова
ушли в пухлые щели, полные затаенного лукавства. Солидно откашлявшись еще раз, он подтвердил рокочущим
басом слова агронома:
— Да, это справедливо, что и говорить. Отощали мы совсем, хоть в омут головой. Ни тебе хлебов как
следует снять, ни овощей, ни сена. О прошлом годе, например, на трудодень колхозникам ни зернинки не
перепало…
Тут агроном перебил его поспешно:
— Зерна, правда, выдали по четыре килограмма, как я уже сказал, но…
Председатель взглянул на него сердито, словно говоря: “Так какого же черта ты мне голову морочишь?”.
Я отвернулся, чтобы не мешать ему это выразить. Кинув опять короткий взгляд в зеркало, я увидел, что и
агроном тоже скроил ему в ответ недовольную гримасу, которая выражала примерно такое: “Не умеешь врать,
так не суйся!”.
Одним словом, дело все определеннее клонилось к тому, чтобы позволить мне без помехи вернуться на
станцию. И мысленно я уже шагал туда. Торопиться, правда, было не обязательно. На обратном пути можно
было даже прилечь у того ручья. Пусть пожурчит мне еще раз на прощание об отдаленных местах России. А
пока что я делал печальное лицо, как бы в сочувствие их бедам, и, стоя к ним боком, выжидал подходящего
момента, чтобы шагнуть через порог. Председатель тем временем выправлял свой промах. Он говорил:
— Да, только зерном и спаслись. Но ведь одним зерном не прокормишься. Его продать нужно, чтобы
промтовары купить и всякое прочее. А только ли промтовары человеку надобны? Ему необходим и всякий
другой продукт. А где его взять, если погорело все от засухи?
Тут агроном опять перебил его:
— То есть затопило дождями, как я уже сказал.
Опять они свирепо глянули друг на друга. Но на этот раз председатель уже не запнулся и продолжал
гудеть, выкладывая все новые и новые сведения о страшных бедствиях своего колхоза:
— Н-да, такое дело! Где затопило, а где и погорело. Вдвойне пришибло. Как тени люди бродят. Ни тебе
купить чего, ни тебе так подобрать. Слезы сплошные. А тут скот с чего-то падать начал. Птица вся передохла…
Так вот обстояли у них дела. И ты, Юсси, был бы доволен сверх меры, услыхав такое подтверждение
всем твоим предположениям. Этот председатель, с виду как будто веселый, развернул передо мной далеко не
веселую картину своих колхозных дел. И он открыл бы мне, наверно, новые глубины людских бедствий в своем
колхозе., а может быть, и по всей России, не будь рядом с ним агронома. Тот помешал этому. Считая, должно
быть, что председатель и без того много выдал мне их скрытых тайн, он умышленно громко зевнул, заглушая
его слова, затем спрыгнул со стола, громыхнул стулом и сказал:
— Да что там говорить! Плохо дело! Дай бог до нового урожая дотянуть.
И председатель, с готовностью подхватывая это новое сомнение, прогудел уныло:
— Да где уж там дожить! Не дожить. Уже теперь многие врастяжку лежат. Стоном стон стоит по
деревням и весям…
Но агроном снова перебил его. Он понял, кажется, что председатель готов забрести в своих признаниях
бог знает до каких пределов, и потому свернул разговор на другое. Он сказал:
— Я вот что придумал…
Тут председатель опять с опаской покосился на агронома, словно ожидая упрека еще в каком-то промахе.
Но тот успокоил его движением руки и продолжал быстро, не давая председателю раскрыть рот:
— Я думаю порекомендовать нашему уважаемому гостю “Зарю коммунизма”. Как ты на это смотришь?
Председатель кивнул, хлопнув ладонью по столу.
— Правильно! Вот это справедливо придумано!
— Если, разумеется, наш высокоуважаемый гость сам ничего не имеет против.
Сказав это, рыжий агроном взглянул на меня вопросительно. Но я не совсем понял его намерение и
потому только пожал плечами. А он растолковал это по-своему и сказал:
— Вот и прекрасно! А принимать гостей там умеют. Что другое, а этому их не учить. Вот и пускай