погостит у них рекомендованный ленинградским профессором товарищ. А затраты могут отнести за наш счет.
Сейчас я черкну два слова Миронычу — и все будет в порядке.
Я все еще не понимал, что он там затеял, но уже почувствовал неладное. И, пробуя спастись от этого
неладного, я вышел тихонько боком вон из второй комнаты в первую, делая вид, что разглядываю таблицы и
плакаты на стенах. Это хорошо, что они развесили в своей конторе для моего удобства плакаты и таблицы. И
уже близка была от меня наружная дверь, которую осталось только толкнуть рукой, чтобы вырваться на свободу.
Но к этому времени рыжий успел написать свои два слова. Выйдя из второй комнаты, он протянул мне
запечатанный конверт и сказал:
— Вот, пожалуйста! Передадите это ему в собственные руки — и все будет устроено.
На конверте стояло чье-то имя. Я спросил:
— Где я должен это ему передать?
Он опять удивился:
— Да там же! В “Заре коммунизма”.
— А где эта “Заря коммунизма”?
Он опять удивился:
— Я же сказал: на Оке. — Но тут он спохватился: — Да! Ведь прямой дороги туда от нас нет. — Он
призадумался и вдруг, хлопнув себя ладонью по лбу, обратился к девушке: — Нина, узнай быстренько, машина,
которая была у нас проездом из лесничества, ушла или нет?
Девушка расспросила кого-то насчет этого по телефону и, не вешая трубки, сказала агроному:
— Нет, стоит еще. Возле столовой.
Тот обрадовался:
— Вот хорошо-то! Скажи, чтобы подождала. От нас к ним человек поедет.
Девушка передала его слова в трубку. А он сказал мне с улыбкой:
— Вам повезло, Под счастливой звездой, видно, родились. Идемте,
И, открыв наружную дверь, он вежливо отступил на шаг в сторону, приглашая меня пройти первым.
Да, мне повезло, конечно. Все дальше уносило меня от моей женщины куда-то в бездонную глубину их
коварной России, и не было от этого спасения. Я осмотрелся. Голова моя работала с отчаянной скоростью. У
стены стоял табурет. Если бы схватить этот крепкий, добротно сработанный табурет за ножки и ударить им
агронома по его светло-рыжей голове, то как развернулись бы события дальше? Вот я ударяю, и агроном падает,
не успев переступить порог. Но, увидя это, непременно вскрикнет девушка, и прибежит из второй комнаты
председатель. А он крепкий мужчина. Его придется ударить раза два-три, прежде чем он утихомирится. Ну,
хорошо. Этих двоих я убью. А как быть с девушкой? Телефонные провода я перерву, чтобы она не позвала на
помощь других людей, но как ударить этим грубым табуретом по ее нежной красивой голове, которая так нужна
ей для разных сложных подсчетов, особенно в те моменты, когда перед ней появляется посетитель?
Все эти соображения пронеслись в моей голове за то короткое время, пока я кивал с благодарностью
агроному, имея в виду его вежливость, и пока переступал порог, выходя первым на крыльцо. На крыльце мы с
ним оказались один на один. Однако теперь нас было видно с улицы. И если бы я убил на крыльце агронома, то
заодно мне пришлось бы убить всех проходивших по улице, чтобы не оставить свидетелей. А их было много,
идущих туда и сюда, и у меня, пожалуй, устала бы рука, убивая их всех. Не стоило их убивать. Бог с ними,
пусть живут!
Подарив таким образом жизнь тем, кто находился в это время на колхозной улице, я спрятал письмо в
карман и зашагал мимо них, сопровождаемый рыжим агрономом. Не знаю, куда он меня вел, но хорошего я от
него не ждал. Недаром говорят, что все рыжие люди полны плутовства, какая бы нация их ни породила. Собрать
бы их со всего света в одну республику — вот где закипело бы веселье!
Я шел по улице деревни, поглядывая на добротные деревянные дома, стоявшие по обе ее стороны за
легким зеленым заслоном цветников и палисадников. По их виду трудно было бы догадаться о тех бедствиях,
какие постигли этот колхоз. Ребятишки попадались мне навстречу краснощекие, упитанные. Женщины тоже
были румяные, налитые, загорелые. Не хуже выглядели и мужчины. Ни одного из них я не увидел нигде
лежащим от голода врастяжку, на что с такой горестью жаловался председатель. Все лежащие врастяжку были
убраны с моей дороги, а навстречу мне подсунуты те, кто еще сохранил какую-то видимость жизни. И ты,
Юсси, удивился бы тому проворству, с каким это все было проделано.
Скоро мы подошли к широкому одноэтажному дому, возле которого стояла легковая машина, окруженная
детворой. Агроном заглянул в нее и сказал:
— Пустая. Обедают, вероятно. Ну и ладно. Благо не уехали. А вы не хотите пообедать?
— Пообедать?
Странные вопросы он мне задавал, этот светло-рыжий агроном. Разве бывают на свете люди, не
желающие обедать? Я даже усмехнулся в ответ на такую наивность. А он, как видно, догадался о причине моей
усмешки и открыл дверь, над которой висела надпись: “Чайная”. Пройдя с ним внутрь, я вобрал в себя вкусный
мясной запах и осмотрелся. Всего в чайной было шесть столиков. За тремя из них уже сидели люди, звякая
вилками, ложками и стаканами. Агроном указал мне место за свободным столиком, а сам прошел на кухню. Я
услыхал, как он сказал там кому-то: “Обед один как бы организовать, Зоенька?”. На что женский голос ответил
ему: “Никак. После двенадцати обеды отпускаем”. Но агроном сказал: “Неудобно, знаешь. Надо отпустить
человеку. Мы и так его выпроваживаем бесцеремонно…”. Тут кто-то закрыл кухонную дверь, и я перестал
слышать голоса.
Но скоро дверь снова отворилась. Из кухни вышла молодая женщина в белом переднике поверх голубого
платья. Она сказала мне: “Здравствуйте”, — и поставила передо мной на стол тарелку с крупно нарезанным
черным хлебом, прибавив к этому ложку, вилку и ножик. Сходив на кухню еще раз, она принесла мне тарелку
супа. Я не замедлил окунуть в него ложку. Он был горячий, жирный, ароматный. Когда из кухни вернулся
агроном, я сказал ему:
— Мясо у вас хорошее.
Он ответил самодовольно:
— А у нас плохого и не бывает. — Но тут же, словно спохватившись в чем-то, он добавил уже другим,
сникшим голосом: — То есть не бывало раньше, пока вот беда не грянула. Это мы вчера последнего бычка
порешили. Жалко было его до слез. Ну, прямо рука не поднимается. Режем, как сына родного. А что будем
дальше делать — ума не приложу! Погибаем совсем. Ох-хо-хо!.. Ну, вы тут кушайте, а я пока насчет машины
договорюсь.
Он отошел к одному из столиков, за которым сидели мужчина и женщина, и вступил с ними в разговор. Я
продолжал есть суп, не забывая также уделять внимание свежему ржаному хлебу. Вкус к супу у меня не пропал,
несмотря на жалость к зарезанному с таким горьким плачем бычку, и скоро тарелка моя опустела. А когда
женщина в белом переднике принесла мне отбивные котлеты с гречневой кашей, агроном опять вернулся к
моему столу. Я сказал ему, проглотив кусок:
— Это баранина.
Он подтвердил:
— Да. Сегодня еще было из чего сделать, а завтра хоть волком вой. Я же говорю: вот-вот крахнем
окончательно. Приедут в один прекрасный день с поля трактористы, а нам их и накормить будет нечем. Прямо
беда, ей-богу!
Женщина в белом переднике, ставя передо мной компот, удивленно вскинула на него глаза и даже
раскрыла рот, чтобы сказать что-то. Но он, заметив это, быстро отвернулся и, горестно махнув рукой, принялся
ходить взад и вперед между столиками. Вид у него был понурый. Близость полного краха их захудалого колхоза
совсем его пришибла.
Но когда я, покончив с компотом, достал бумажник, он сказал, подойдя ко мне:
— Нет, нет. Платить не надо. Вы наш гость. Как можно!
Я спрятал бумажник. Ну что ж. Выходит, что и среди рыжих не все уж такие отпетые. Не стоило их,
пожалуй, собирать вместе. Пускай живут по своим родным домам. Бог с ними!