— И от ваших больших дорог я тоже возьму половину ширины. И с каждого перекрестка насобираю
пустой земли по четверть гектара, и промежутки между хлебами возьму, и пустыри на подступах к деревне, и
голые скаты, идущие вдоль сада, который я встретил на дороге. А он тянется без начала и конца. На всех этих
местах я поселю половину жителей Финляндии, и вы даже не заметите, что от вас что-то отпало. А хлеба,
плодов и мяса у вас прибавится вдвое.
Хозяин опять усмехнулся, выслушав это, и сказал, обратясь к женщинам:
— Чуете, мамо? А ты поняла, Горпына, о чем разговор?
И та ответила, появляясь в дверях второй комнаты:
— Поняла. И по-моему, это очень справедливо. Мы слишком избалованы щедростью нашей земли, не
ценим ее. И не удивительно, что в глазах других мы моты и транжиры.
Молодая хозяйка, как и хозяин, тоже чисто говорила по-русски. Старшая хозяйка согласно покивала
головой и сказала:
— Да, такой земельки, як наша, днем с огнем шукай — не найдешь.
А я добавил:
— Мои финны сейчас спят и не знают, что я обеспечил их здесь таким богатством.
И снова все они посмеялись немного, а старшая хозяйка сказала:
— Нашему гостю тоже спать пора. Шутка ли — столько пройти. Километров сорок без отдыха!
Хозяин сказал, вставая с места:
— Ничего, завтра отдохнет. В нашем селе для него столько интересного найдется, что мы еще не один
вечер посидим вместе и поговорим. А разговор может получиться занятный.
Я не стал его разуверять относительно предполагаемых им вечеров, но, чтобы как-то откликнуться на его
слова, сказал:
— Ваше село, кажется, не маленькое, насколько я заметил. Километра на два-три тянется.
Хозяин переспросил удивленно:
— Два-три километра, говорите? А как вы это определили?
— Так, на глаз, пока подходил к нему сбоку.
— Сбоку? Это откуда?
— С юга я шел на север.
Тут молодая хозяйка воскликнула со смехом: “О-о!”. И хотела еще добавить что-то, но хозяин погрозил
ей пальцем и сказал:
— Не к спеху. Всему свое время.
Я не понял, к чему это относилось, да и не пытался понять. Пора было расставаться со стулом. С трудом
расправляя ноги, я встал, чтобы дать своим хозяевам покой. Все они устроились на отдых где-то за пределами
дома, кроме старшей хозяйки, которая улеглась на раскладной кровати в первой комнате. Мне приготовили
постель во второй, где был деревянный пол. Она выглядела просторнее первой и наряднее. На ее голубых
стенах висели фотографии, цветные картинки и вышивки. Но из мебели в ней находились только платяной шкаф
в углу и небольшой письменный стол у окна с тремя стульями вокруг, если не считать еще маленького детского
столика с игрушками у второго окна. По пустоте остальных углов я догадался, что там стояли кровати,
вынесенные на лето в другие пристройки.
Мне постелили на полу, прикрыв груду свежей соломы плотным куском ткани и простыней. Поверх
простыни положили подушку и одеяло. Я разделся и лег, пытаясь вспомнить, зачем я здесь и кто я. Из далекого
прошлого мне вспомнился почему-то Иван Петрович, который что-то когда-то мне советовал, но что советовал
— бог его знает. И еще я вспомнил, что до конца моего отпуска осталось только семь дней и что за эти семь
дней мне до Ленинграда не дойти, если даже припуститься бегом и бежать, не останавливаясь и не падая, все
семь дней и семь ночей. Но как бежать семь дней без еды?
Только Юсси Мурто сумел бы, может быть, оказать мне какую-то помощь, будь он здесь. Но не было его
здесь. У себя в далекой Суоми продолжал он пребывать, ничего не ведая о делах соседей.
И, стоя там в глубоком раздумье на холодных гранитах севера, он угрюмо смотрел на Ивана, словно
готовясь опять затеять с ним сердитый разговор. А Иван терпеливо ждал. Где-то тут он обретался, заполняя
собой полмира и уходя головой в синеву неба, а ногами — в свои леса и степи, полные хлеба. Но что мог
сказать Ивану Юсси Мурто? Он стоял, молчал и думал, окидывая взглядом его необозримые хлеба и сады. Не о
чем тут было говорить. И, сломленный усталостью, я заснул, так и не дождавшись от него ни слова.
56
Утром старшая хозяйка дала мне полотенце и указала на дворе рукомойник. Бриться в этот день мне
было необязательно. Когда я вернул хозяйке полотенце, она пригласила меня к столу. Я попробовал отказаться,
говоря, что еще успею позавтракать где-то там, куда мне надо скорей идти, и что спасибо ей за внимание и
заботу. Я бы мог еще к этому добавить, что не имею права садиться за ее стол, потому что ее дети и муж
погибли по моей вине. Но сказать об этом у меня не повернулся язык — очень уж вкусно пахло от стола. А она
сказала:
— Ничего, ничего. Сидайте, пожалуйста, поснидайте на дорожку, а там видно буде.
Пришлось подчиниться. И, выполняя ее требование, я съел почти все, что было на столе, начиная с куска
жареной свинины с яйцом и кончая стаканом чая с вишневым вареньем. А вместо хлеба на этот раз передо мной
стояла тарелка с кусками теплой белой лепешки, которую хозяйка назвала перепечкой. От нее, конечно, тоже
очень мало осталось. Когда я встал из-за стола, выразив хозяйке еще раз свою благодарность и пожелав
благополучия в жизни, она ответила мне по-украински словами, которые, как я понял, означали следующее:
— И вам того же. Все мы несли свой крест — каждый народ. Досталось и вам и нам. Кого винить? Их
никогда не оказывается налицо — виновников, когда наступает время судить. Желаю вам счастливо доехать до
вашей Финляндии.
После этих ее слов я понял, что она все время очень хорошо знала, какую долю усилий приложил я в
доставлении ей горя. Но тем не менее в словах ее, обращенных ко мне, сохранилась та же сердечность, что и
накануне. Она даже протянула мне руку на прощанье и взглянула мне прямо в глаза своими добрыми голубыми
глазами, глубоко упрятанными в морщины, наложенные многократным горем, взглянула пытливо, словно
проверяя, заслуживаю ли я такого отпущения грехов.
Но за калиткой на улице меня ожидало нечто совсем другое. Там возле мотоцикла и двух прислоненных к
плетню велосипедов толпились пятеро крупных парней. Едва я шагнул за калитку, как они обступили меня
полукругом. Не поднимая головы, я попробовал обойти их, но крайний заступил мне дорогу и сказал:
— Доброе утро. Как отдохнули?
Я поднял голову и узнал черноволосого представителя местной власти. Он протянул мне мой паспорт, и я
спрятал его в бумажник, ответив попутно:
— Очень хорошо. Спасибо.
Заодно я окинул взглядом остальных парней. С другого края полукруга стоял мой хозяин, чуть
посмеиваясь, как и накануне, одними глазами. А прямо передо мной стояли три незнакомых мне темно-русых
парня, тоже близких по возрасту к сорока, как и мой хозяин и как представитель местной власти. Нельзя
сказать, чтобы все они лицом походили на моего хозяина. Но, как говаривала Улла Линдблум: “У мужчины вся
красота в росте”. А из них самый низкорослый был выше меня на полголовы. Хозяин сказал мне, кивая на них:
— Вот, пожалуйста, разыскал для вас. Они тоже воевали с вами и стреляли в вас. Двое с Карельского
фронта, один с Ленинградского. Я мог бы еще кое-кого разыскать — село у нас большое, — да, думаю, хватит
пока.
И тогда я понял, зачем они тут собрались. Но уже было поздно. Конечно, я мог еще отпрыгнуть назад,
чтобы вырваться из этого полукольца. Но за мной была открытая калитка, а за калиткой чужой двор, где я
оказался бы в ловушке. Так вот наказывает судьба тех, кто, попадая сюда, верит сказкам, будто это не Россия и
что парням из этой дали не было нужды защищать русскую границу на севере.
Будь передо мной только один из них, я бы еще попробовал схватиться с ним, применяя тот прием,