борщ, хозяин спросил ее:
— Чем продолжим?
Она ответила:
— Варениками.
И вот передо мной появилась другая тарелка, наполненная маленькими полукруглыми кусками вареного
теста, начиненными творогом. Сверху они были залиты сметаной. К этому блюду, кажется, не полагалось брать
хлеба, но я все-таки взял еще один кусок — очень уж легко он съедался. Кстати, он помог мне убрать из тарелки
всю сметану. Голая вилка не справилась бы с такой задачей.
После вареников мы выпили с хозяином по стакану чая. Женщины пили из расписных чашек, а дети —
из маленьких кружек. И когда дети вышли из-за стола, хозяин достал из кармана пачку папирос и протянул ее
мне, но я сказал: “Спасибо, не курю”. Он одобрительно кивнул и закурил сам, глядя задумчиво на быстрые
женские руки, убиравшие со стола. Потом спросил меня:
— Говорят, вы жизнью нашей интересуетесь?
Я ответил:
— Да… То есть не совсем вашей, вы простите… Ведь я только Россию хотел посмотреть, а к вам попал
случайно. И мне даже как-то неудобно, что я вас затруднил…
Пока я говорил это, он все больше поворачивался ко мне, вглядываясь в меня с удивлением, как мне
вначале показалось. Но тут же я понял, что это не удивление, а скорее затаенная веселость. И таилась она пока
что лишь в его глазах. А глаза у него были голубовато-зеленые, в них легко угадывалось его настроение, потому
что они заметно выделялись в окружении темного загара его лица. Все остальное в его лице сохраняло
спокойствие и благодушие. Было это лицо очень правильной формы, если держаться мерки древних греков: и
овал в меру узкий, и нос прямой, и подбородок не больше нормы, и темные волосы на голове располагались
густо, слегка отклоненные назад. К тому же и сам он был с виду молодой, крупный, налитой. Все они тут были
крупные. И не удивительно. На такой земле могли вырастать только крупные люди. Странно, что они не
вырастали здесь вдвое крупнее.
И вот он всмотрелся в меня своими веселыми светлыми глазами, забыв про вынутую изо рта папиросу, и
сказал, понимающе кивнув головой:
— Ах, вот оно что! К нам случайно попали? И только Россию хотели посмотреть? А наша жизнь вас не
интересует. Понятно. Мама! Горпына! Слыхали? Гостя нашего, оказывается, только Россия интересует, а мы —
нет. Не удостоились мы такой чести.
Молодая черноволосая хозяйка, вытиравшая стол, улыбнулась, блеснув зубами, но тут же в смущении
подавила улыбку и закончила свое дело с видом серьезным. И только в ее темно-коричневых глазах блеснуло на
миг что-то озорное, когда она скользнула ими по мне. А старшая хозяйка, услышав это, оставила мытье посуды
и, подойдя к столу, сказала с недоумением:
— Да як же так? Россия? А мы хиба ж не…
Но сын прервал ее, сказав: “Ш-ш!”. И приложил к губам палец. Она умолкла, сложив на белом переднике
влажные руки и глядя на него с выжидательной улыбкой. Была она очень похожа на сына, только тронута
изрядно сединой и морщинами. А сын сказал ей, разведя руками:
— Не повезло нам, мама, что поделаешь? Больно уж мы далеко в стороне от России стоим. К нам только
случайно попасть можно.
Но тут вдруг из второй комнаты высунулся мальчик и провозгласил звонко:
— Ничего подобного! Мы не в стороне! Здесь она и зародилась — Россия. И наш Киев был матерью
городов русских. Вот. А теперь мы все — Советский Союз.
Отец выслушал его, не перебивая, и потом сказал:
— Молодец! Почти правильно. За знание истории ставлю четверку с минусом. А за то, что встреваешь
непрошенно в разговор старших, объявляю порицание. Кстати, почему спать не отправляешься?
Мальчуган заулыбался смущенно и отступил в глубину комнаты. Пока молодая хозяйка занималась
детьми, а старшая домывала посуду, мы с хозяином посидели еще немного. Докурив папиросу, он сказал:
— С другой стороны, ради чего, спрашивается, к нам приезжать? Что хорошего можно у нас увидеть?
Ничего хорошего. И хатки наши неказистые, и кругом пусто. Вот вы пришли сюда пешком от Задолья, а что
увидели на своем пути? Тоска, правда?
Сказав это, он махнул рукой с унылым видом. Но в его взгляде, бегло обращенном к матери, вытиравшей
у печи посуду, мелькнула все та же затаенная веселость. Она перехватила его взгляд и опять улыбнулась,
отвернувшись. Имея это в виду, я ответил:
— Да. Тоска. Пусто было кругом.
И он словно обрадовался, склонившись ко мне доверительно. А лукавство в его глазах так и заискрилось,
расходясь по всему лицу. Но, еще не совсем уверенный в совпадении наших мнений относительно его края, он
прощупал меня дополнительным вопросом:
— Но хоть кой-какой пшеничный колосок или подсолнух попался вам на нашей бесплодной земле?
И я ответил:
— Нет. На такой земле они не могут расти.
— Правильно. Не могут. Вот беда-то! Как же нам быть?
Он сокрушенно покачал головой. Мать его улыбалась, убирая в шкаф чистую посуду. А я сидел просто
так, глядя прямо перед собой через стол на выбеленную стену. Мне было удобно сидеть на стуле и не хотелось
вставать. Их борщ и вареники вместе с белым хлебом находились у меня в животе. Благодаря им жизнь моя
продлилась еще по крайней мере на сутки, и мой путь на север тоже соответственно мог продлиться. И теперь
мне опять все было нипочем. Что он там такое спросил, этот молодой красивый хозяин, склонный к шутке? Как
им быть? Хорошо. Я могу подсказать. Я предложил осторожно:
— Не попробовать ли мне выручить вас из беды?
Он встрепенулся:
— Это каким же образом?
— А очень просто: взять вас под свою высокую руку.
Он отрицательно качнул головой:
— Не поможет. Пробовали уже многие. Немцы — дважды. Паны польские. Турки. И даже монголы в
древности. Ничего у них не получилось. Пребываем в прежнем неустройстве.
Я сказал:
— А что, если вам с нами местами поменяться? Вы — к нам, а мы — сюда. У нас вы можете очень
основательно построить свою жизнь: гранит под ногами. Все крепкое, устойчивое. А мы у вас — как-нибудь.
Он ответил:
— Не выйдет, к сожалению. Много нас — пятьдесят миллионов. Не поместимся мы там, на вашем
граните.
— А может быть, вам лучше просто выкинуть свою бесплодную землю?
— Выкинуть? А самим куда?
— А самим на полметра ниже.
— Это как понимать?
— А так: вы снимаете со своей земли полуметровый слой и высыпаете ее куда-нибудь подальше,
допустим к нам. Мы согласны принять ее, так и быть. А под вами останется еще метра полтора или сколько?
Вот и живите на новой плодородной земле.
— На полметра ниже? Не выйдет. Не согласится наш народ опуститься ниже. Он все выше норовит.
Вперед и выше.
— Ну и продолжайте тогда оставаться в бедности и неустройстве!
Он рассмеялся, обернувшись к матери. Она тоже рассмеялась, проходя в заднюю комнату, откуда молодая
только что вывела на двор детей. Я сказал с досадой в голосе:
— Ничего не удается из вас вытянуть. Хотя бы что-нибудь, вам ненужное.
Хозяин спросил:
— А разве есть у нас что-нибудь ненужное?
— Есть. А вы отдадите это ненужное мне, если я вам назову?
— Отдадим. Можете забирать.
— Хорошо. Первым долгом я заберу у вас дорогу, по которой шел сюда. Она вам не нужна. За весь день я
встретил на ней только двух волов и двух лошадей с повозками. Волов я тоже возьму на мясо. Вам они не
нужны. Теперь время такое, когда передвигаться надо быстро, чтобы не отстать от жизни, и особенно — на
ваших просторах. А делать что-нибудь с помощью таких волов — это все равно что устраивать себе выходной
день: лечь на спину и песни петь, пока они идут.
И опять они рассмеялись оба, мать и сын. И молодая хозяйка тоже улыбнулась недоуменно, войдя в дом с
объемистым тюком соломы, схваченной тканью. А я продолжал: