— «Други мои, вы, наверное, слышали, наш Александр в военном походе?» — читал грек, и на верхней губе его пухлого, как у девушки, рта выступили капельки пота. — «Но не страшатся его дикари, зато мухи покинули земли те в страхе».
Домициан издал звук, похожий на рычание разъяренного кабана. Лицо его начало багроветь.
— Хватит! — прохрипел он сдавленным голосом. — Убирайся вон!
Юноша моментально кинулся к двери.
— Погоди! — остановил его Домициан. — Оставь это здесь!
Чтец поставил на стол золоченый ларец с такой стремительностью, как будто он жег ему руки. И поспешил уйти.
Домициан потряс одним из свитков перед лицом Марка Юлиана.
— Почему не могут поймать авторов этих возмутительных стишков? Теперь, если даже я отыщу и накажу человека, первым сочинившего эту гнусную историю про мух, слухи и стишки будут продолжать ходить по городу, обрастая все новыми подробностями. Все это началось после того, как один проситель застал меня погруженным в глубокую скорбь по поводу смерти моего любимого брата… и тогда он действительно увидел, как я совершенно бессознательно наколол на стиль одну или две мухи. И вот из этого факта досужие остроумцы сочинили целую историю, выставляющую меня дураком и безумцем! — Домициан бросил тяжелый взгляд на Марка Юлиана, требуя от него сочувствия. — Ну что скажешь?
— Я не высказывал своих суждений по этому поводу, поскольку прежде не слышал этих эпиграмм, — довольно холодно ответил Марк Юлиан, — теперь же, когда ты дал мне возможность познакомиться с ними, я должен — как мне ни тяжело — сказать…
— Я вижу, что ты продолжаешь считать свою дерзость своеобразным лекарством для меня! — перебил его Домициан, наливая себе полную чашу неразбавленного вина, и тут же с удивительной быстротой поменял тему разговора, заговорив вдруг плаксивым голосом, как бы пытаясь вызвать жалость к себе. — Здесь враги почему-то все медлят, дома враги нагло атакуют! Нет, я покончу со всем этим, клянусь, я наведу порядок!
— Если ты хочешь положить конец злословью, не обращай на него внимания. Злые языки постоянно насмехались и над твоим отцом, называя его скупердяем прямо в лицо. Но разве он расправился хотя бы с одним из них? Нет, он был достаточно мудр для того, чтобы просто посмеяться над этим. Даже после его смерти ходила шутка о том, что он будто бы распорядился выбросить свое тело в Тибр, поскольку ему было жалко денег на собственные похороны…
— Все это верно, конечно, но… но это совсем другой случай.
— Почему ты так думаешь?
Домициан помолчал, на лице его отразились задумчивость и нерешительность.
— Я не могу дать тебе разумный ответ, просто я чувствую огромную разницу между шутками, ходившими о моем отце, и этими стишками. Над отцом посмеивались добродушно, в стиле древних. А надо мной издеваются, осыпая колкостями, похожими на удар кинжала исподтишка.
— Хочешь знать мое мнение на этот счет? Тогда слушай: ты не в ладах сам с собой и видишь свою внутреннюю борьбу, как отражение в зеркале, в поступках других людей. Ты глух к похвалам, а слышишь только насмешки и улавливаешь издевки над собой. Ты воспринимаешь своим обостренным слухом то, чего не слышит никто из окружающих.
Домициан взглянул на Марка Юлиана растерянно, как лунатик, наткнувшийся лбом на стену и внезапно проснувшийся.
— Что такое ты говоришь? Повтори еще раз!
— Я говорю… что все это всего лишь наваждение твоего собственного больного разума. Ты же знаешь философское учение о том, что вся жизнь человека представляет собой сон души, в котором он ведет спор со своей тенью; это учение разрабатывает одна из александрийских школ… правда, я не помню имя основателя этой школы.
— Значит, ко всем моим бедам прибавляется еще и эта напасть, — горько запричитал Домициан, склоняясь над своей чашей с вином. — Мои любовницы обрекли меня на муки, одна из них пытается забеременеть от меня, думая тем самым завладеть всеми моими чувствами, другая постоянно плачет, изматывая себя приступами ревности и угрожая отравиться. Так что мой врач втайне от них вынужден добавлять в еду одной — противозачаточное зелье, а другой — снадобье, нейтрализующее действие яда. А теперь еще начали распространяться слухи, что мою флегматичную, но непредсказуемую жену застали в спальне не только под ворохом одеял, но и под актером пантомимы Парисом! Скажи мне, как ты управляешься со своими женщинами? Я ни разу в жизни не слышал твоих жалоб.
Этот вопрос застал Марка Юлиана врасплох, и он ощутил сосущую пустоту под ложечкой. Его женщины? Их было немного, среди них благородные матроны и вольноотпущенницы. Он не давал им завладеть своей душой, хотя, может быть, это было и неправильно, во всяком случае Марк Юлиан часто ощущал тоску по душевному теплу. Но он не позволял себе сближаться с женщинами, поскольку всегда чувствовал близкое дыхание смерти, ведя опасную игру с Домицианом. Марк Юлиан стряхнул с себя оцепенение: он не хотел говорить с Императором на подобные темы.
— Относительно некоторых вопросов у меня до сих пор не сформировалось какого-либо определенного мнения, — ровным голосом ответил Марк Юлиан, всеми силами стараясь подавить то раздражение, которое вызвали у него слова Императора. — Поэтому я ничего не могу тебе сказать по столь щекотливому поводу. — И Марк Юлиан холодно взглянул в глаза Домициана. — Итак, я говорил с тобой о наваждении, об иллюзиях, которые рождает наше собственное воображение. Многое в жизни является такой иллюзией. Хотя многое в жизни и не является ею. Например, совершенно реальна смерть Юния Тертулла.
Воцарилась напряженная взрывоопасная тишина. Домициан глядел на Марка Юлиана затуманенным взором, не выдавая своих чувств.
— Вознесем за это благодарность мудрой Минерве, — негромко произнес он.
— Но ты должен знать, что Тертулл был достаточно умным человеком, и он не стал бы носить с собой повсюду такой опасный документ. Все это подстроено твоим доносчиком.
— Правда? — спросил Домициан, насмешливо вскинув бровь. — Многие верные мне подданные, обладающие острым умом, вовсе так не думают. А ты, Марк Юлиан, причисляешь себя к верноподданным гражданам?
Марк Юлиан не хотел оправдываться, проявляя тем самым свою слабость.
— Человеку очень трудно противостоять нападкам глупцов. Тертулл никогда не умел выступать с публичными речами, направленными против высоких персон, — это было совершенно не в его натуре.
Вместо ответа Домициан вынул одно из писем, которое пришло сегодня с дневной почтой, оно было написано собственноручно префектом гвардии. Император развернул его на полированной каменной столешнице.
— Я хочу, чтобы ты понял, Марк. Меня не волнует, поймут ли меня другие, но ты должен понять, — от тона, которым были сказаны эти слова, у Марка сжалось все внутри. Он заметил по выразительной интонации Домициана, что тот пытается убедить не столько его, сколько самого себя. «Возможно, он хочет уверить себя в том, что все еще находится целиком и полностью под моим влиянием, хотя это влияние, похоже, начало слабеть, — думал Марк. — И недалек тот день, когда мое слово ничего уже не будет значить для него».
— Это конфиденциальное письмо. Прочитай его.
Закончив чтение, Марк Юлиан сказал с прежней твердостью:
— Я не могу поверить в это.
Письмо обвиняло Тертулла в том, что он пытался подкупить преторианскую гвардию через одного из центурионов, обещая гвардейцам увеличить жалование вдвое, если они поддержат его попытку провозгласить себя Императором.
— Могу предположить, что центурион, через которого Тертулл якобы пытался купить гвардейцев, так или иначе связан с Вейенто — он его родственник, сторонник или любовник.
По выражению лица Домициана Марк Юлиан догадался, что попал в точку.
— Пусть даже так, но дело ведь не в этом. Сам Вейенто совершенно нечестолюбив.
— Неправда. Если бы он мог, он давно бы занял твое место.
— Два драчливых петуха, вот вы кто.
— Не надо оскорблять меня. Ты же помнишь, что он пытался убить меня, выдвинув несправедливое обвинение, а я сумел повернуть судебный процесс против него же самого. Не я зачинщик нашей вражды. Ты не должен больше слушать его. Вейенто обманул тебя — и подтолкнул невинного человека к самоубийству.