— Да как смеешь ты говорить такие слова!
— Да-да, Зигвульф. Поражение, — грустно повторил Витгерн, посверкивая своим единственным глазом. — Привыкай к звуку этого слова, бьюсь об заклад, ты еще не раз услышишь его. Неужели ты думаешь, что Одберт придет сюда без мощной поддержки? Он бы никогда в жизни не стал рисковать своей шкурой, если бы не считал, что ведет с собой достаточно воинов для того, чтобы уничтожить нас.
Взгляд Зигвульфа, который до этого имел выражение оскорбленного самолюбия, резко переменился и светился теперь угрюмым огнем. Витгерн видел у него такой взгляд только однажды — когда Зигвульф узнал о смерти Бальдемара. На несколько мгновений воцарилась полная тишина, в которой слышалось лишь потрескивание сухих поленьев в костре, и Витгерн почему-то как никогда остро почувствовал, что это горят остатки того, что некогда было могучим живым дубом, пожираемым теперь жадным огнем, оставляющим только легкую золу.
— Тогда мы должны позаботиться о том, чтобы погибнуть с честью, — наконец произнес Зигвульф голосом, в котором одновременно слышались уныние и ярость. — Давайте тогда открыто признаем то, что мы попали в когти хищного ворона. Но я не хочу позволять Одберту завладеть Деревней Вепря как военным трофеем без всякого боя. Ведь эта деревня — место рождения доблестного Бальдемара! И я не позволю поступать со мной, как с домашней скотиной, которую римляне гонят на бойню! — воинственный огонек вновь засиял в его мрачном взгляде. — Враг должен быть остановлен здесь. И я вызываюсь сам выполнить эту задачу со своей дружиной, если больше ни у кого из вас не хватает смелости поддержать меня в этом.
Витгерн вновь взглянул на Ауриану, удивляясь тому, что даже эти слова не вызвали в ней желания вступить в спор. Но, похоже, Ауриана находилась где-то далеко отсюда, полностью уйдя в свои думы.
— Речь здесь идет вовсе не о смелости, — возразил Витгерн, все еще более злясь на Ауриану за то, что она бросила его в этом споре, оставив один на один с Зигвульфом. — Все это тщеславная болтовня!
— А я чую, как от тебя просто воняет трусостью, — в сердцах бросил Зигвульф и повернулся к Витгерну спиной.
— Зигвульф, — резко вмешалась в их спор Зигреда. Она встала с дубового кресла, держа в руке маску вепря, которую надевала, когда зажигала костер. — Не произноси нечестивых слов!
С этими словами Зигреда бросила в костер веточку вербены, совершая обряд очищения после сквернословия Зигвульфа.
— Я не потерплю, чтобы слуги Водана учили меня, что и как мне говорить!
— Зигвульф, — это был голос Аурианы. Она взглянула снизу вверх на Зигвульфа, глаза ее полыхали огнем, лицо горело от жара исходившего от костра; казалось, что она только что пробудилась от сна. Все мгновенно обратились к ней, глядя на нее в полном молчании.
Зигвульф нахмурился, устремив на Ауриану нетерпеливый взор. Глаза Зигреды блеснули в свете костра, словно глаза ночного хищника, — она испытала приступ черной зависти от того, с каким вниманием и почтением все присутствующие моментально приготовились слушать Ауриану. Витгерн же ощутил наконец облегчение, радуясь, что Ауриана заговорила.
— Помните, ходили слухи, что на том пиру много лет назад, на котором Одберт хвалился убить Бальдемара, он до бесчувствия упился галльским вином? — произнесла Ауриана.
Зигвульф выразительно хмыкнул, как бы говоря: да, ну и что из этого?
Ауриана встала и подошла к Зигвульфу, который был на голову выше ее и казался рядом с ней буйволом, стоящим рядом с трепещущей ланью. Однако Витгерн подумал, глядя на них: «Ни у кого не вызывает никакого сомнения то, кого из этих двух человек племя признает военным вождем и с чьим мнением будет считаться».
— Зигвульф, ты останешься здесь, — негромко произнесла Ауриана, — но мы не должны понести потерь, поэтому ты убьешь Одберта и всех его дружинников — всех до одного человека.
Зигвульф свел на переносице черные косматые брови и проворчал что-то нечленораздельное, что должно было означать удивление и внимание.
— Мы снесем свой лагерь и приведем его в такой вид, как будто все мы впопыхах бежали на север, — продолжала Ауриана. — Одберт ненавидит Деревню Вепря лютой ненавистью, потому что, по его мнению, это селение — гнездо всех его врагов. Он непременно захочет выместить свое зло, отомстить хотя бы пустым стенам. Но сначала, конечно, он обшарит все в поисках добычи.
Ауриана вновь повернулась к костру, поплотнее закутываясь в плащ от студеного ночного ветра.
— Мы оставим здесь достаточное количество зерна и съестных припасов, чтобы они могли привлечь его внимание. Он наверняка подумает, что мы пришли в такой ужас, узнав о его приближении, что не успели даже погрузить свои запасы на повозки. Я прикажу Ромильде достать галльского вина, на это ей потребуется не более двух дней. Хотя нам придется дорого заплатить за него, но ничего не поделаешь, это необходимо будет сделать. Мы оставим в кладовых столько мехов с вином, сколько необходимо для того, чтобы напоить допьяна две тысячи человек. Витгерн, ты умеешь делать такого рода подсчеты и потому скажешь мне какое же количество вина мы должны приобрести. Я не сомневаюсь, что дружинники Одберта сразу же накинутся на выпивку, они не умеют ждать, у них нет никакой дисциплины. Кроме того, они непривычны к такому крепкому хмельному напитку, поэтому вскоре потеряют всю свою боеспособность. Возможно, нам следует также добавить в вино сонного зелья…
— Но это же нечестно, — вмешался Зигвульф, однако в глазах у него горел живой интерес. — Одберт должен умереть от меча, а не от яда.
— Вот ты об этом и позаботишься, Зигвульф. Ты будешь поджидать удобного случая в укрытии за горным кряжем Куницы. Твой противник скоро впадет в такое невменяемое состояние, что тебе вовсе не понадобится половина нашего войска, ты вполне управишься со своей дружиной. Я двинусь в поход со всем войском на рассвете. В тот день, в который, по нашим предположениям, Одберт должен явиться сюда, наступит полнолуние, а это значит, тебе вполне хватит света для того, чтобы убить две тысячи лежащих на земле, мертвецки пьяных вражеских воинов.
Зигвульф широко ухмыльнулся и в его черной колючей бороде блеснули белые ровные зубы. Ауриана знала, что ему понравится та особая роль, которую ему предстояло сыграть и прославиться тем самым среди соплеменников.
— Клянусь богинями Судьбы! — воскликнул он радостно и хлопнул Ауриану по спине с такой силой, что она чуть не упала в костер. — Этот подлый нидинг на этот раз не избежит смерти!
Ауриана выдавила из себя слабую улыбку, но глаза ее оставались грустными.
Она приказала вынести кубки с лучшим медом для того, чтобы выпить за этот план. Несколько позже Витгерн сказал Ауриане, понизив голос так, чтобы его кроме нее никто не слышал:
— Не нравится мне все это. Ведь усадьбу Бальдемара могут снова сжечь.
Ауриана взглянула на дом, который притаился в темноте, похожий на огромное добродушное животное, и почувствовала смутно в глубине души, что видит его в последний раз.
— Меня это не очень огорчает, Витгерн. С тех пор, как римляне спалили нашу старую усадьбу и была построена вот эта, я всегда ожидала, что рано или поздно и она погибнет в огне, — произнесла Ауриана и оборвала себя. — Нет, конечно, все это не совсем так, как я говорю. Частица моей души будет оплакивать этот дом — но только малая частица. Рамис как-то сказала, что в происходящих переменах слышно биение живого сердца Фрии. И мне так хочется жить правдой этих слов и дышать ею, но эта правда пугает меня. Я успокаиваю себя тем, что, когда свершится священная месть над Одбертом и мы увидим его поверженный труп, тогда мы забудем сожженную врагами усадьбу Бальдемара.
Витгерн кивнул. Он заметил, что в глазах Аурианы блеснула набежавшая слеза, и дружески обнял ее за плечи, а она склонила свою голову к нему на грудь. К досаде Витгерна близость Аурианы, запах полевых цветов, исходивший от ее волос, вновь пробудили в нем хорошо знакомое мучительное желание. Чуть не плача, Витгерн усилием воли подавил свои несбыточные мечты.