— Я прошу также, — продолжала Ауриана, — чтобы вы беспрекословно повиновались тем военным вождям, которых мы изберем, — будь то на марше, при отступлении или в атаке на противника, или даже при дележе военных трофеев. Все претензии на личную славу должны быть оставлены в стороне. Римские солдаты действуют в бою как один человек, и в этом их сила. Мы должны действовать в том же духе, — Ауриана помолчала, медленно переводя взгляд с одного воина на другого, как бы проверяя реакцию послов на свои слова. — Что вы скажете в ответ на мои условия?
Неожиданно поднялся ветер, мощным порывом поднял легкие гривы лошадей и надул просторное платье Аурианы.
— Хорошо, твои условия приняты! — улыбнулся Коньярик. — А теперь садись на своего коня.
— Но разве это возможно? — удивленно спросила Ауриана. — Разве вы не должны сначала доложить обо всем общему собранию племени, чтобы оно приняло окончательное решение?
— На последнем народном собрании нам было сказано: «Соглашайтесь на все, что она потребует от вас. Но не возвращайтесь без Аурианы». Они не смогут отказаться от своих слов.
Осознав, что этот бой она блестяще выиграла, Ауриана внезапно почувствовала знобящую пустоту в груди. «Если я не права в своей дерзости, пусть я буду наказана, я одна, — молилась про себя Ауриана. — Если ты все слышал, Бальдемар, если тебя возмутили мои кощунственные требования, прости меня и знай, что я осмелилась на этот шаг только потому, что хочу спасти свой народ».
Ауриана повернулась и пошла вслед за Хельгруной, прижимаясь щекой к шелковистой щечке Авенахар. Затем они остановились у лодки и долго стояли так в скорбной позе прощания. Витгерн отвернулся, не в силах смотреть на эту душераздирающую сцену. Конь Коньярика нетерпеливо грыз удила. Беззаботная Авенахар, не понимающая, что происходит, начала хватать ручонками браслет на руке Аурианы, на котором играли солнечные блики. Ауриана сняла его с руки и дала ребенку.
— Но это же твой воинский знак, — хмуро заявила Хельгруна.
— Пусть он остается у нее, я закажу себе другой, — ответила Ауриана, не отрывая взгляда от сияющих удивленных глаз девочки. — Кормилица должна быть благородного происхождения.
— Рамис уже выбрала ее, — отозвалась Хельгруна, — это дочь Хретвит, Украшенной Золотом, которая является дочерью Гальены, Владелицы широких нив, которая является дочерью…
Ауриана была удовлетворена и не слушала больше родословную этой женщины. Она совсем не удивилась, узнав о том, что Рамис уже подобрала кормилицу, как будто предчувствовала, что та скоро понадобится. Ауриана уже привыкла к безошибочному чутью Веледы относительно грядущих событий.
— Может быть, ты возненавидишь меня, когда вырастешь, — сказала она Авенахар, чувствуя такую тоску в груди, что была готова заголосить, как ночная цапля на болоте, выплакивающая свое одиночество среди ночного мрака. — Какой ты станешь? Станешь ли ты ведуньей или бесприютной скиталицей, деревенской жрицей или благородной женщиной, матерью семейства?
Ауриана в последний раз крепко прижала к сердцу ребенка и передала его наконец Хельгруне.
— Расскажите ей, кто была ее мать, — произнесла она сдавленным голосом. — Расскажите ей о моих деяниях. Пусть она узнает, что мать покинула ее не по своей воле, и что она думала о ней каждый день до самой своей смерти.
С этими словами Ауриана резко повернулась, боясь, что мужество окончательно покинет ее, и она проявит слабость на глазах своих воинов, которые с надеждой сейчас смотрят на нее. Они подождали, пока Ауриана достала меч Бальдемара из-под мха. Затем она вскочила на Беринхарда, стоявшего в самой гуще нервно переступающих с ноги на ногу лошадей. И под одобрительные возгласы всадников Ауриана тронулась в путь. Беринхард почувствовал, как всадница натянула поводья, и устремился вперед, так что с цветочных гирлянд, украшавших его, во все стороны полетели легкие разноцветные лепестки. Весь отряд перешел на быстрый галоп, Ауриана скакала в середине. Она была благодарна дующему навстречу ветру, который смахивал с ее лица невольные слезы.
«Как только боги допускают такое? — думала она. — Почему полчища иноземцев, живущих так далеко от нас, осмеливаются нападать на народ, чьим единственным желанием является желание жить на своей родной земле так, как он хочет, без постороннего вмешательства?»
Противоречивые чувства одолевали Ауриану — она то тосковала по войне, словно по объятиям долгожданного любовника, долго пропадавшего где-то. То ее с новой силой охватывала боль от разлуки с Авенахар, так что она едва сдерживала себя, готовая уже как будто поворотить коня и скакать во весь опор назад. Однако она не делала этого, зная, что ребенок будет там в безопасности, и надеясь, что скоро сможет вернуться к нему. Но словно злая издевка, в ее памяти внезапно всплыло пророчество Рамис: «Ты станешь королевой в смерти…»
Глава 21
Перед выстроившимся на площади в крепости Могонтиак римским войском, собравшимся для совершения ритуала, стоял Император Домициан, Верховный Главнокомандующий всей армии. Его тога с пурпурной каймой слегка развевалась под дуновением северного ветра, довольно холодного несмотря на то, что на дворе стояла середина лета. Его голову украшал венок из плюща. Он возвышался над выстроенными легионами, стоя на специально сооруженной платформе так, что каждый из присутствующих мог видеть его. По обеим сторонам от Императора стояли жрецы бога войны Марса. Позади Домициана находилась его недавно воздвигнутая статуя, отлитая из чистого золота, взгляд которой, полный высокомерия и пренебрежения, был устремлен куда-то вдаль на простирающиеся за рекой холмистые земли варваров. Это грандиозное изваяние призвано было вызывать в умах солдат представление о своем Императоре как о солнечном герое древности, явившимся на землю для того, чтобы своим светом развеять мрак варварства.
Перед Домицианом на плац-парадной площади колыхалось целое море шлемов выстроенных в шеренги солдат. Здесь находились четыре легиона, собранные со всей Верхней Германии, усиленные специально подготовленным для этой войны по приказу Домициана легионом, названным Первым легионом Минервы в честь богини, покровительницы этого военного соединения, а также отрядами из легионов, расположенных в Британии. Слева от Домициана выстроилась конница, входившая в состав северных легионов — и лошади и седоки сияли ярким парадным снаряжением и доспехами. На почетном месте — по правую руку Домициана — расположились две когорты преторианской гвардии, которые сопровождали Императора из Рима; гвардейцев было около тысячи человек, их позолоченные панцири огнем горели на солнце. Этими легионами силы римлян не исчерпывались. Многочисленные отряды инженеров и строителей работали сейчас в лесах и на реках, прокладывая коммуникации в этой глуши для того, чтобы императорская армия могла беспрепятственно начать свое продвижение через долину Веттерау и Тавнские горы. Все же римские силы, сосредоточенные здесь для предстоящей войны, насчитывали более сорока тысяч человек.
Домициан добирался до Галлии три месяца, потому что не мог отказать себе в комфорте и привычных удобствах. Кроме военных отрядов и целого штата советников, вместе с ним в военный поход отправилась многочисленная армия массажистов, наиболее искусных придворных поваров, один этрусский предсказатель, два любимых чтеца Императора — один, читавший ему обычно поэтические сочинения, а другой — прозу, астролог и музыкант, игравший на кифаре, который — по утверждению самого Императора — мог своей музыкой излечить плохое настроение. Для веселой компании за столом он взял с собой несколько человек, известных своим остроумием и умением поддержать беседу на литературные темы, а также пантомимиста Батилла и труппу комических актеров, за которыми следовали три повозки с театральным реквизитом. Для потребностей своей плоти Император взял всего лишь две любовницы. Он мог бы приказать сопровождать себя и большему количеству наложниц, но все их сундуки и лари с богатыми нарядами, украшениями, запасы специального питания, — все это заняло бы слишком много места в армейском обозе. Домициан был доволен своим добровольным самоограничением и горд продемонстрированным всему народу аскетизмом, созвучным суровому военному времени.