На первой странице нашей газеты ежедневно писалось о том, как развиваются события. Точнее, каждый день на первой странице нашей газеты кто-нибудь из высокопоставленных лиц комментировал факт исчезновения, так как события пока что не развивались. Домой я возвращалась очень поздно, как и все сотрудники редакции. Мы просиживали целые вечера на телефоне, пытаясь выяснить хоть что-нибудь. На протяжении двух первых недель со дня распространения сенсационной новости наша газета благодаря Снежане вдвое увеличила тираж.
Может ли телепрограмма стать смыслом жизни
Если бы еще несколько лет назад меня спросили, чем должна заниматься заведующая сферой досуга ежедневной газеты, я, наверное, сравнила бы такую деятельность с работой пионервожатой, которая обязана следить, чтобы развлечения детей были содержательными и безвредными для здоровья. То есть редактор отдела досуга, например, могла бы отвечать за то, чтобы в рабочее время количество алкоголя в крови сотрудников не превышало максимально допустимого, чтобы все празднования на работе проходили на должном уровне, но не мешали производственному процессу. Чтобы каждый, кому положено, «проставился», а каждый, кому трудно вовремя остановиться, не перебрал, чтобы в редакции праздновали юбилейные выпуски газеты и государственные праздники, собирали деньги на подарки, а сами подарки были небанальными и нужными. То есть круг обязанностей такого человека должен был быть если не приятным, то, по крайней мере, не слишком обременительным.
Не могу сказать, что такая должность, точнее, психологический портрет человека, который ее занимает, выглядит в моих глазах очень привлекательно. Вечно озабоченная и проникшаяся важностью своей миссии глава профкома из фильма «Служебный роман», над образом которой постоянно посмеивается режиссер, — это еще полбеды. А вот мой собственный опыт общения с профессиональными пионервожатыми, хоть и очень обрывочный и неполный, ну никак не вдохновлял на подражание.
Почти при каждой нашей встрече пионервожатые моего детства зажевывали чем-то легкий — или не очень легкий — алкогольный аромат изо рта. Теперь эти люди уже не называются пионервожатыми. Я, впрочем, не знаю, как эта профессия теперь называется, но монументальные тела женщин с рубенсовскими формами, которые мне во время отпуска приходится видеть на пляжах детских лагерей в Крыму, действуют на меня завораживающе, почти гипнотизируют, и я начинаю лихорадочно вспоминать, застелила ли утром за собой постель, не я ли случайно дежурю сегодня в столовой, не видел ли меня кто-нибудь курящей и можно ли по выражению моего лица догадаться, о чем я сейчас думаю. Осознание того, что я давно вышла из пионерского возраста, что пионеров давно отменили, не говоря уже о том, что живу я в палатке, где нет кровати, питаюсь не в столовой, а из походного котелка, и давно не курю, отходит куда-то на задний план. Остается только липкий, почти животный страх и желание зарыться как можно глубже в песок и не видеть ничего вокруг себя. Я не могу даже плавать в их присутствии, потому что боюсь вызвать их недовольство тем, что не умею плавать как профессиональные спортсмены.
Кровь застывает у меня в жилах еще до того, как эти необъятные в своих пропорциях (или такими их только рисует мое перепуганное воображение?) создания соизволят осмотреть меня с ног до головы, а потом с головы до ног, как будто прицениваясь к килограмму живого веса, и просят подвинуться. Даже если бы тело мое было полностью парализованным, я нашла бы в себе силы освободить им место и никогда не решилась бы отказать. Ибо сама природа этих созданий такова, что каждая их просьба, даже высказанная в наиболее вежливой и нейтральной форме, воспринимается как приказ, окончательный и бесповоротный. И невыполнение этого приказа означает нечто намного худшее, чем смерть. Оно обрекает вас на вечное пребывание под пронизывающей серостью неотрывного взгляда медузьих глаз-щелочек, который мгновенно и бесповоротно превращает смелого и загорелого в далеких морских походах аргонавта в испуганного школьника с засохшими после ночных похождений по соседним комнатам полосками зубной пасты на щеках.
Меня пробирает холод от мысли, что в один прекрасный день какая-нибудь из этих исполинских женщин может просто не заметить моего мизерного в ее масштабах тельца на выцветшем полотенчике и, неосторожно переступая через разморенные тела отдыхающих, сбиться с траектории своего движения. Что останется от меня после такого неосторожного шага? Об этом лучше не думать.
В конце концов, чуть ли не все женщины с многолетним педагогическим опытом, по моим наблюдениям, всегда патологически осторожны, чтобы не сказать трусливы. Однажды я проснулась на пляже от невероятного визга, с которым две примерно под полтинник «пионервожатые», как они гордо себя называли, накинулись на мать пятнадцатилетнего мальчика, купавшегося с друзьями у берега. Родители в это время ставили палатку.
— Какая, извиняюсь, мать, магла пустить сваё дитё в такое валнующееся море? — кричала воспитательница, делая особенный, присущий в основном непечатной лексике, нажим на третьем слове. А массы этой воспитательницы хватило бы на три таких мамы и еще двух сыновей. В ее голосе было столько трагизма, как будто на море был не легкий ветерок, а как минимум 10-балльный шторм, а мальчику было не пятнадцать, а полтора, и мать держала его за ноги вниз головой, не давая возможности глотнуть воздуха и всеми силами стараясь утопить.
В другой раз я наблюдала сцену в Кракове, в бассейне не глубже 20 сантиметров, куда украинские учительницы загнали группу десятиклассников и внимательно следили, чтобы «ничего не случилось», сопровождая истерическим визгом любую попытку кого-нибудь из подростков подпрыгнуть или сесть в воде.
Возможно, за моим страхом перед советскими пионервожатыми кроется какая-то более глубокая травма подсознания, универсальный архетип всемогущей и сверхзаботливой женственности, объем талии и взгляд которой имеют огромное гипнотическое воздействие. Этот образ всякий раз появляется из глубин моего детства, когда я вижу перед собой лыжный спуск, скейт, горный велосипед, не говоря уже о доске для виндсерфинга; парашюте или скелетоне. И я понимаю, что меня все-таки удалось воспитать в рамках этой патологической осторожности и сотворения из собственного тела хрупкого механизма с дряблыми ягодицами и атрофированными мышцами, который боится всего, начиная со сквозняков и заканчивая вероятностью поскользнуться во время спуска по ступенькам.
Это просто здорово, что обязанности заведующей сферой досуга ежедневной газеты не имеют ничего общего с ответственностью за жизнь сотрудников и властью над их свободным временем и видами развлечений вне работы. За это я готова смириться с тем, что моя работа по сравнению, например, с журналистской или редакторской намного скучнее и примитивнее. При знакомстве меня часто спрашивают, чем именно я занимаюсь в газете. Я отвечаю: «Делаю телевизионную программу». Тогда собеседник, как правило, заинтересовывается: «Где, на каком канале?» А когда я поясняю, о чем речь, сразу теряет интерес к моей особе. И нетрудно его понять: о чем можно говорить с человеком, который целыми днями сверяет колонки цифр. Это какая-то бухгалтерия, а не журналистика. А слово «бухгалтерия» в сознании творческого человека, как правило, ассоциируется с чем-то невыразимо скучным.
Когда-то словосочетание «самая лучшая телепрограмма» представлялось мне странным. Как можно лучше или доступнее донести до читателя информацию о том, что фильм «Жестокий романс» будет демонстрироваться в 20:30 на канале «1 + 1»? Но, оказывается, можно. Магический текст, складывающийся из колонок цифр и соответствующих им названий с примечаниями «худ. фильм», «док. сериал», «развлек, проф.», играет в современных украинских масс-медиа роль наживки, на которую можно поймать зависимого от телевидения соотечественника и под шумок заставить его прочитать еще немного рекламы.