Все алчут завладеть благословенной землей абазгов. Первыми еще в стародавние времена пришли морским путем на Кавказское побережье Понта Эвксинского из малоазийского города Милета эллины и основали здесь колонии; доходили сюда персы, арабы, по-волчьи налетали хазары, аланы, а два века назад в эту землю вцепились наследники римлян — ромеи. Их императоры во имя бога, отца, сына и святого духа крестом и мечом подчинили себе Абазгию. Леон думал о своем почившем год назад отце Константине с благодарностью. Мудро и осторожно вел он абазгское эриставство через бурное море войн и нашествий. «Он был хорошим кормчим, умело выбирал правильный путь своему кораблю. А я смогу ли?».
Пятнадцать лет прожил Леон заложником в Константинополе и все эти годы не видел отца, а приехав, не узнал его в больном старце. Константина снедал какой-то злой недуг. Не помогли ни ромейские лекари, ни абазгские ведуны целебных трав — больной таял, лицо ого истончалось, желтело, временами его мучили сильные боли в правом боку под ребрами. Домочадцы, да и сам больной, чувствовали: конец близок. На второй день после приезда сына Константин приказал оставить его с ним наедине. Когда все вышли, Леон, холодея сердцем, стал перед отцом на колени. Константин положил сыну на плечо легкую восковую руку в синих прожилках.
— Твоя мать ушла на небо с молитвами о тебе. Слава богу, что у меня достало сил тебя дождаться. Ты вернулся вовремя, сын мой, — говорил Константин. — Отправил я тебя по требованию императора в Константинополь и вверил богу. Из тебя старались сделать верного слугу империи ромеев, но богом данный покровитель и воспитатель твой Деметрий дал знать мне, что я смело могу оставить на тебя нашу страну и народ.
— Я уехал абазгом-отроком, а вернулся абазгом-воином, — сказал Леон.
На черных, искусанных губах Константина промелькнула слабая улыбка.
— Верю Деметрию и тебе. Но прежде чем предстать перед богом и держать ответ за свои грехи, хочу сказать тебе нечто...
Константин снял с изголовья своего мученического ложа серебряное распятие и властно потребовал:
— Клянись быть верным пастырем народа Абазгии.
— Клянусь спасителем нашим: не пожалею жизни своей, буду верно служить твоим заветам, — твердо проговорил Леон и поцеловал распятие.
— Мы — вассалы Ромейской империи, — продолжал Константин срывающимся голосом. — Император Лев, хочет он того или нет, даст тебе архонтство. Ему не с руки умножать своих врагов. Он в войне с агарянами увяз, — отец перевел дыхание. — Будет войско требовать для войны с агарянами, обещай, но не спеши исполнить: пусть волки подольше грызут друг друга... Сохрани народ... На Эгриси с мечом не ходи, как дед твой ходил. Будь верен дружбе с картлийскими царями, живи в мире с апсилами — они братья наши. Издревле. Не забывай: твоя мать — благочестивая Мелина — дочь правителя Апсилии Маринэ... И еще... — Константину трудно было говорить. — И еще, — повторил он из последних сил, — если император потребует от тебя крестного целования, клянись на кресте, но делай по-своему. За этот грех твой я перед богом отвечу. Скоро уже...
Спустя некоторое время после смерти отца Леон отправился в горы. Резкая перемена жизни, похороны отца, вступление в права наследования Абазгией, сдержанное отношение к нему глав абазгских родов — дадалов, за которым угадывалось плохо скрытое недоверие к воспитаннику императора Льва — все это выбило Леона из привычного состояния. Надо было во всем разобраться, подумать без помех о взаимоотношениях с картлийскими правителями Мирианом и Арчилом, о своих дальнейших шагах. С чего начинать, на кого опереться? «Надо ехать в Цихе-Годжи», — решил он.
Леон предоставил коню свободу и погрузился в думы. Сопровождавшие его абазги ехали поодаль, не смея потревожить своего господина вопросом, куда он их ведет. А завел он их, вернее, его конь, в тесное глухое ущелье. Могучие ольховые деревья заслоняли небо плотной листвой; в лесу сумрачно и сыро, а тропа, по которой они ехали, совсем затерялась в густом подлеске и пышном папоротнике.
— Дай волю коню —он или домой вернется, или к ацангуару[13]приведет, — недовольно проворчал старый абазг по имени Дадын.
Конь Леона, почувствовав, что всадник им не управляет, повернул назад, домой; тут Леон увидел своих спутников и очнулся от безрадостных дум.
— Мы едем полдня, пора бы и отдохнуть, — сказал он. — Нет ли поблизости хорошей поляны?
Провожатые посоветовались между собой, потом Дадын сказал:
— Недалеко отсюда живет Хранитель веры предков. Не хочет ли господин наш с ним повидаться?.. Там можно и отдохнуть, — добавил он, выдавая свое желание свести молодого правителя с отшельником.
«Должно быть, тот самый языческий жрец, о котором говорил архиеписком Епифан, — подумал Леон. — Надо посмотреть, чем вреден он православной церкви».
Анакопийцы чтили могилу Симона Кананита — верного сподвижника апостола Андрея Первозванного, первым принесшего в Абазгию слово божье. Оставленный здесь для приобщения язычников-абазгов к святому Евангелию, Симон Каианит одно время жил в пещере неподалеку от Анакопии. Похоронен же он, по преданию, в Никопсии[14] С принятием христианства при императоре Августе Юстиниане могила Симона Кананита, как и другие памятные места, связанные с пребыванием в Абазгии святителей первых веков христианства, стала весьма почитаемой абазгами святыней. Однако три века христианства не убили в них веру в своих языческих богов. Истинные дети дикой и прекрасной природы были пуповиной связаны со своей матерью, жили ее жизнью, питались ее соками. В явлениях одухотворяемой ими родной природы абазги находили определенный смысл и могли по-своему объяснить их значение, в то время как христианство требовало от них все слепо принимать на веру, что было свойственно далеко не всем абазгам, отличавшимся простотой нравов и здравым смыслом. Потому-то в их верованиях самым причудливым образом переплетались догматы христианской веры с языческими воззрениями. Архиепископ Анакопийский Епифан осторожно и терпеливо искоренял язычество сколь мог, но не в его силах было вытравить то, что неистребимо жило в самой крови абазгов. Он знал, что в урочище Псырцха есть богопротивное капище и что абазги время от времени собирались там на тайные моления, но не мог им воспрепятствовать. Знал и о том, что в урочище живет некий жрец, имя которого абазги никогда не произносили, а если хотели о нем сказать, то называли его Хранителем веры предков или просто Жака-радзны — серебряная борода. Жрец жил уединенно и просто, довольствовался тем, что давали ему маленькое поле, пчелы, несколько коз и овец, но влияние его на абазгов было весьма велико. Архиепископ не решался на него посягнуть — понимал: тронуть жреца, значит поднять против себя всех абазгов. Впрочем, узнав о том, что в капище есть каменный крест, архиепископ решил, что этот символ истинной христианской веры оградит абазгов от злонамеренного влияния жреца. К нему-то Дадын и повел Леона, послав вперед молодого воина предупредить отшельника.
Скоро правитель увидел полянку, а на ней плетеную хижину; возле нее стояло десятка два дуплянок с пчелами, а неподалеку паслись козы и овцы. Высокий, худой старик поднялся с пенька ему навстречу.
— Мир твоему жилищу, Жака-радзны! — первым почтительно произнес Леон.
— Да видеть тебе только добро, дад[15] Ты осчастливил мое жилище. Отдохни, подкрепись, здесь все твое, — негромко, но ясно, без старческого дребезжания в голосе приветствовал жрец почетного гостя, при этом окинул его быстрым взглядом глубоко сидящих глаз.
Ничто не говорило Леону о том, что перед ним почитаемый абазгами Хранитель веры предков — никаких идолов, жертвенников и креста здесь не было. «Моления, должно быть, происходят где-то в другом месте», — подумал Леон. Перед ним был просто очень старый, но еще крепкий абазг с длинной серебристо-белой бородой. Однако спутники правителя смотрели на него с таким почтением, что Леону стало ясно: для них старец значит не меньше, чем он, наследник Константина. Молодой абазг полил Леону на руки, подал льняную холстинку, потом вынес из хижины несколько просяных лепешек, сыр, мед и кувшин холодной родниковой воды. Пока Леон утолял голод, старик не проронил ни слова.