Пришел блаженно улыбающийся Славка.
- И что обсуждаем?
- Трём всякое, на сухую. Сань, ну что, блин, за жисть? Банный день сегодня или как?
- Алкоголь - это яд, - мрачно ответил Сашка, - я это твёрдо знаю. Ты сначала в баню сходи, потом перекусим, а я вам ещё страшного расскажу.
- Баня топится, - сказал Славка, - Анна распорядилась. Что у тебя страшного?
- Гейнц всемирной славы взалкал. Письма приготовил.
- Куда? - хором спросили Костя и Ярослав.
- Вроде в Парижскую Академию Наук. И, что немаловажно, про нас там ни слова.
- За такое надо бы его убить, - заявил Костя.
- И остаться без металлурга, - возразил Саня, - и бить его бесполезно. Били уже. Вдвоём со Степаном, а ему хоть бы хны.
- Да-а-а, дела, - протянул Славка, - хотя... Незавершённые гештальты, ребята, приводят к самым неожиданным последствиям. Надо малость послабление дать. Пусть напишет, только под нашим чутким руководством. Надо только тщательно продумать, что писать будем. Пока прессовать не будем, может он искренне заблуждается. Тащи, Саня, сюда преступника.
Костя ткнул Гейнца поддых.
- Ты что, дефективный, не понял, что тебе говорили?
Подсудимый плюхнулся на лавку в стороне от ребят и тяжело молчал.
- Ты чего хочешь? - продолжал Костя, - славы или денег?
- Вы ничего не понимаете! - возмутился шваб. - Я писал дневник, в форме писем. Вы мне потом ещё спасибо скажете, что хоть что-то для истории сохранилось. А в Академию что я могу написать? Я не могу даже придумать подходящего объяснения тем вещам, что мы делаем, и с чем же идти в Академию? Засмеют. Александер ни-че-го мне не объясняет, только делает. А что он делает? Флогистона нет, а вместо него какие-то электрические магнитофлюиды у него! Так что вы зря тут! Я же слово давал!
Все глубоко вздохнули. И что делать, непонятно.
- Ладно, - прокашлялся Костя, - набить бы тебе рожу. Бронза-то хоть осталась? Хотя бы на четыре подшипника? Я имею в виду, фургоны делать грузоподъемные?
- Бронзу всю перевели на подшипники для реконструкции Онуфриевой мельницы. И сурьму тоже, и часть свинца, - Саня вопросительно посмотрел на Гейнца.
То закряхтел:
- Ну, если только перегонный куб переплавить...
Костя подскочил:
- У вас что, и перегонный куб есть? Вы что, самогонку гнали? Нет, никогда! Аппарат что ли сделали? А? Саня, что ж ты молчал?
- А я что? Я ничего... это Гейнц сделал, я тот самогон не пью. Почти. Почти не пью, разве что после бани. Так, чуть-чуть, - он потёр левый глаз, - а то у нас никогда в меру не получается.
- Нет, ребята, аппарат я ломать не дам. Правда, Гейнц? Столько трудов вложено, - Костя понял, кто тут главный двигатель прогресса, - в условиях тотальной антисанитарии без самогона нам никак, а Гейнц?
- Да, - ответил немец, - пива нет, так приходится пить, то что есть. А от сырой воды, говорят, нарушается проистечение желчи в организме.
- Кислотно-щелочной баланс точно нарушается, - заявил Костя.
Увлекательную дискуссию о пользе напитков крепче сорока прервала Стешка, что, дескать, баня готова. Первые пошли Славка с Анной, пока ещё там не шибко жарко было, а парни собирались идти чуть попозже, когда каменка раскочегарится на полную
- Что, Гейнц, в баню-то пойдёшь?
- О, я, я... - ответил шваб, - банья - это как это по-русски? Ешь - потей, работай - мёрзни?
- Не совсем так, но в целом верно. Врастаешь в Россию, это хорошо. Ты давай, тащи шнапс, после баньки, как говорил один хороший человек, "займи, но выпей". А до парилки - ни-ни. Саня, веники есть?
- Есть... Всё есть, и метла, и помело, и голик-веник сто рублей денег.
Наконец баня освободилась, а мужики ломанулись, как стадо коней на водопой. С остервенением парились, выскакивали в клубах пара из баньки и с уханьем валялись в снегу. Первым сдался Гейнц, потом ушёл Саня. Костя пришел через два часа. Молчал, потом что-то промычал и помотал головой.
- Вакханки, блин, - наконец у него появились слова, - менады неукротимые... Кошмар какой-то. Ну что ждем-то? Вы что, без меня начали?
- А то, пока тебя дождёсси, слюной изойдёшь, - ответил Сашка, и поднял бровь на Костю, - только я от тебя таких слов что-то раньше не слышал?
Тот налил себе полстакана и заявил:
- Это мне штрафная. Исчадья мастерских, мы трезвости не терпим... - и выпил.
Теперь уже Славка с удивлением посмотрел на Костю. Тот самодовольно ухмыльнулся:
- Что, не ожидали? Думали, сапог - кирзовая рожа, в репродукции Рубенса только селёдку заворачивал? Я так и знал, что вы меня недооцениваете. Но я вам не здесь!
Славка смутился, он действительно считал Костю недалёким солдафоном, родившимся, судя по всему, прямо в казарме, там же проведшим детство, отрочество и юность.
- Так откуда дровишки-то? - внезапно оживился Сашка.
- Когда сидишь в... неважно, где сидишь, а у тебя под рукой только "Русская поэзия конца XIX - начала XX века" издательства Московского университета 1979 года, твердый тёмно-зелёный переплёт, не хватает страниц со сто восемнадцатой по двести двадцать четвёртую, так выучишь наизусть не только стишки, но и все выходные данные этой книжки. Зато я теперь специалист по акмеизму. Девушкам очень нравится. Такая, говорят, у вас, Константин Иванович, трепетная и чувствующая натура. Давайте, значицца... наливайте, не тормозите. Знатный самогонище! Кто автор? Ты, Гейнц? Обалдеть, так глубоко в суть русской души никто ещё не проникал... и, главное, баню любит, это вообще...
- И это говорит нам человек с тонкой, чувствующей... У тебя, Костя, случилось словесное недержание?
- Да, от избытка чувств. Давно мы так вот культурно не сидели, культура ведь это наше всё! Наши непреходящие ценности.
- Про непреходящие ценности тебе Панкратиха расскажет. Образно и доходчиво, аж уши заворачиваются.
- Вот я и говорю. Наши непреходящие ценности - это баня, водка и бабы! Ну давайте, вздрогнем, чтоб хер стоял и деньги были!
Примерно в то же время, пока наши герои обсуждали судьбы русской культуры, Мыш, именуемый нынче "барчук", предавался болезненному сплину. Опытный специалист без труда определил бы его недуг, как "синдром Гекльберри Финна", когда у того сбылась его мечта, и он стал неприлично богат. Но если Гек Финн нашёл в себе силы порвать с условностями света, то Мышу это никак не светило. Чёткие и недвусмысленные директивы Константина Ивановича сияли перед его внутренним взором, как "мене, текел, фарес". Так что он молча тосковал по воле вольной, что безмятежно проходила под сенью дубрав и берёзовых рощ, пусть иной раз впроголодь, пусть иной раз в холоде и под дождём - но та жизнь ему казалась настоящей, полной событий и ежедневных открытий.
Первое время он через силу исполнял обязанности юного графа. Носил тупорылые ботинки с пряжками, белые чулки, какие-то смешные панталончики, синий камзольчик и сорочку с кружавчиками. Кудри ему завивал кауфер, одевали и обували его теперь двое лакеев, на завтрак - который, вкупе с обедом, происходил, чёрт побери, по звонку! его приглашали. Однако он быстро уловил все выгоды своего положения, и перестал смущаться от всяких пустяков.
Как в воду дядька Коська глядел, уныло думал он, лениво ковыряя вилкой в каком-то бланманже, мечтая о гречневой каше со шкварками. На кой ляд на него обрушилось Слово Божье, он решительно не понимал. Занудная Псалтирь, Часослов и всякие "аз-буки-веди", и ещё "ижица - кнут к жопе движется". Причем, старый хрен не стеснялся к сиятельнейшей заднице применять розги, после чего Мыш твёрдо решил, что дьячку жить осталось не более полугода. Как только, так сразу. Как только выдастся подходящая возможность.