- И что, Александр Николаевич, не возьмёшься ли посмотреть крупорушку? А мы уж разочтёмся с тобой по-божески. И, глядишь, место тебе найдём под домик, недалеко отсюда. Да что там говорить, мы уж отблагодарим тебя, как сможем. Гляди-ка, вон в Кузнечной Ефим Лысков сын дом оставляет...
У женщин вообще не менее ста тысяч пятисот миллионов способов крутить мужиками, как им заблагорассудится. И главное, что мужики обычно понимают это значительно позже, когда ничего уже изменить нельзя.
- А что вообще эта... крупорушка делает? - оторвался Саня от своих мыслей.
Вопрос, безусловно, был идиотский, но кто ж вообще в наше время в той сельхозтехнике разбирается? Тут ещё и сеялка, всплыло в памяти. Но крупорушка нихрена не вписывалась в генплан, но поскольку заказчик платит, то почему бы и нет?
- Гречу от шелухи обдирает, просо да горох. У нас две беды, то неурожай, то урожай, так и сломалась вот.
- А что с ней не так?
- Сломалась. А что ты ещё говорил про чугунные жернова?
- А, да. Камешков в муке не будет и проще тонкость помола устанавливать. Басы фальшивят.
Келариня остановилась и непонимающе смотрела на Сашку.
- Басы, говорю, фальшивят, кто там в храме поёт? Кому-то медведь на ухо наступил.
- А, так то распевка. С прихода Рождественского храма дьячок иной раз берётся распевать. Матушка Евдокия стара уже. А что, Александр, мне тут Пахомиха говорила, что жалостливые песни горазд петь? - неожиданно сменила тему келариня. - Грех, конечно, мирским соблазняться, да кто из нас не без греха. Все, все мы грешны.
Матушка Манефа начала истово креститься на купола. Саня испугался столь резкому повороту разговора. Ладно там, крупорушка какая-то, так ещё и запрягут в церковном хоре петь, то уж совсем ни в какие ворота... Но обошлось.
- Ты, Сашка, не забывай нас. Заходил бы почаще, обогрели бы тебя, накормили бы. Так что, крупорушку сделаешь?
- Не знаю, - ответил Саня, - нет времени. Своих дел по горло. В общем, посмотреть смогу не раньше, чем через неделю. А уж чинить - как получится.
- Вот и хорошо, - удовлетворилась матушка Манефа, - жду тебя вскорости.
Саня решил поскорее удалиться прочь, пока чего-нибудь нового не вспомнилось келарине. Он сразу не сообразил, кого же ему своей манерой поведения напоминает матушка Манефа. Потом вспомнил - его тёщу, так же мягко стелет. У самых ворот монастыря ему снова встретилась та послушница. Совершенно невозмутимо она смотрела Сашке в глаза и демонстративно поправляла выбившиеся из-под платка русые волосы.
Саня отвёл глаза и ускорил шаг. Одно дело - читать "Декамерон" и анекдоты про монашек, а другое - соблазняться монахинями в реале. Ему мерещилась стройные ряды православной инквизиции, испанский сапог и треск разгорающегося костра. Он быстро дошёл до Торговой площади. Из головы не шла та девица. "А хороша, бесовка, ой как хороша", - думал Саня, - "и губки такие рабочие", но гнал эту мысль от себя.
Анна уже набрала в корзинку чего-то своего, женского, и уже была готова ехать в Романово. Не было только детей, но и время ещё не вышло.
- Давай, Аня, съедим к Трофиму, заберём кое-что. Потом вернёмся.
У Трифона они забрали не только мотальные приспособления, корыта и прочую мелочь, но и первую готовую самопряху. Саня, как её увидел, спросил:
- И что, так быстро сделали?
- А что там делать-то, - ответил Трофим, - с новым-то токарным станком это быстро. Дольше лошадь запрягать в привод.
- Зато быстро точим. Я тебе ещё закажу, на следующей неделе, несколько штук. Только зачем? Зачем ты вырезаешь на спицах вот эти финтифлюшки?
- Надо чтоб душа радовалась! - в непоколебимой уверенностью ответил Трифон, - негоже, когда простые палки вставлять!
- Ты ещё хохломой распиши, - съязвил Сашка, - тогда-то точно душа радоваться будет. Сколько она потом стоить будет?
- Хохломой никак не можно, - спокойно отвечал Трифон, - ихний секрет никто не знает.
Саня, конечно, понимал, что надо дерево покрывать хоть каким-то лаком или краской, чтоб не рассыхалось раньше времени, и был согласен с простым восковым покрытием. Но вот эта высокохудожественная резьба, да еще с покраской!
- Подумаешь, секрет, - тем не менее, ответил он, - оловянный порошок используют, а потом покрывают олифой и запекают в печи. Олифа желтеет, и оловянное покрытие становится похожим на золото.
- Да неужто? И что, вот так просто?
- Ну, не совсем просто. Грунтовка перетёртой глиной там, сушка, все дела. Только если ты каждую самопряху или ткацкий станок расписывать будешь, так твои станки будут стоить, как кареты. Нет, так нельзя. Нам не нужны шедевры народных промыслов. Нам нужны простые, функциональные, и, главное - дешёвые изделия. Ладно, мне-то всё равно как ты их будешь продавать. Мне, пожалуйста, без того... безо всякого, попроще.
- Никак не мочно. Нет, Александр, и не проси, - твёрдо сказал Трофим, - меня люди знают, ко мне не просто так идут. Потому что знают! А то увидят у тебя такой уродец - будет мне позор на мои седины.
Спорить было бесполезно, ибо это был не первый, и, Саня подозревал, не последний разговор на эту тему.
- Ладно, - примирительно сказал он, - не серчай, это я так. На днях заеду, ещё кое-какие механизмы обсудим.
Тем временем жизнь в деревне шла своим чередом. Вне зависимости от привходящих обстоятельств. Не без новостей, однако. Появившийся дом бывшей дворовой девки Глашки возбуждал в селянах нешуточное любопытство, но, по всем деревенским правилам, проявлять прямой интерес было нельзя. Все, конечно знали, что там, внутрях - какие-то особенные ткацкие станы, но кто запретит барам чудить так, как им захочется? Для прояснения ситуации были предприняты все традиционные методы агентурной разведки. Послать, к примеру, дочку за щепоткой соли, или же сынка отправить с каким-нибудь пустячным вопросом. Жаль, что Герасима невозможно допросить.
Общественное мнение, - не умозрительное газетное мнение, выдаваемое за общественное, - а настоящее, кондовое, без которого никакая жизнь в деревне невозможна, склонялось к тому, что Глашка зажила слишком красиво. И все, конечно же, искренне переживали за чужое счастье, ибо наш народ не может дышать полной грудью, пока у соседа всё хорошо.
Разведка донесла, что Глафира живет в совершенно барских условиях - в тепле, при свете, на таких, казалось, безразмерных площадях! Мыслимое ли дело - печь топится по белому! Корову Глафира не доит, свиней не держит, знает себе, ниточки подвязывает, экое дело, это все умеют. Бабы видели только внешнюю сторону процесса, поэтому возникал вопрос - за какие такие кренделя Глашке привалило такое счастье? Дело запахло бы остракизмом, но Глашка и так... Блокаду прорвала дочка Герасима - десятилетняя Марьянка, которая, во-первых, ещё была далека от политических раскладов, а во-вторых, здраво решила, что сидеть в просторном, светлом и теплом цеху гораздо лучше, чем в своей избе. Она попросилась к Глашке, та не отказала. Опять же, помощница, какая-никакая. Потом на чуть-чуть забежала компания отроковиц, насчёт погреться, а то на улице такой мороз!
Сашка, ясное дело, так же был далёк от деревенской политики, как и детвора, потому что крутился, в основном, в другом крыле рабочей избы. Там он начинал делать свою батарею, ещё не догадываясь, во что вляпался. Всё, в общем-то, было понятно. Теоретически.
Бормотал про себя:
- Нужно 19 вольт, это значит... э-э-э... ну, пусть будет эдс 1,2 вольта, это значить... э-э-э... 15,8... ну пусть будет шешнаццать элементов. Минус потери на внутреннее сопротивление, при токе 4,74 ампера, это, значить... э-э-э-э... хрен его знает то внутреннее сопротивление... короче, надо делать двадцать элементов, а потом коммутировать, при необходимости. Допуск палюбасу плюс-минус десять процентов. Значить, от 17 до 21 вольта. Аккумулятор начнёт заряжаться, значит просадит хорошо.